Приземлить космос: зачем антрополог, режиссер и художница собирали в лесу обломки ракет?

«В лесах»: Встретились как-то режиссер, художник и антрополог... Микс не самый очевидный. Как вы нашли друг друга и поняли, что можно работать вместе?

Макар Терёшин, антрополог: Я по своим интересам иногда приезжал на Север. А когда приезжаешь в деревню, спать-то где-то надо, так что обычно первые час — два проводишь на улице, знакомясь с людьми. Говоришь: «Здрасьте, я приехал из Питера, я студент, мне спать негде». И так один раз я оказался в деревне на реке Пёза, в доме у тети Игоря. Она сказала: «О, да, мы как тебя увидели, подумали: высокий, тощий, с камерой — прямо как наш племянник». Я человек немножко стеснительный, поэтому я не написал Игорю: «Эй, привет, твоя тетя мне про тебя рассказала». Но поскольку мы оба в Питере и плюс-минус в одной среде вращаемся, в какой-то момент мы встретились.

Игорь Елуков, режиссер: А с Полиной мы муж и жена и давно работаем вместе. Мы много лет обсуждали проект про металл, и Полина этим загорелась.

Полина Тимофеева, художница: Мы ведь тогда тоже не очень понимали, как все сложится и как распределятся роли внутри проекта.

Макар Терёшин: Получается, мы параллельно прорабатывали идеи относительно ракетно-космической истории. У меня были полевые исследования, а ребята ездили к родственникам и у них были свои художественные эксперименты. Потом у меня сместился интерес в сторону Байконура, но оставалось много-много материала с Севера. Все это было в подвешенном состоянии, и мне было важно, чтобы с этим что-то дальше могло происходить. И вот мы с Игорем и Полиной начали разговаривать на эту тему, примерно в 2022 году.

Полина Тимофеева: Кажется, даже раньше. Я помню, как мы в Мытнинские бани ходили.

Макар Терёшин: А я думал, упоминать это или нет. Вообще да, мы сошлись на бане. Сходили в баню, и все...

«В лесах»: Конечно, баня — это главное пространство для нетворкинга. То есть еще до начала работы над «Полями падения» каждый из вас отдельно занимался своими проектами, но они уже пересекались по теме?

Макар: Я с 2017 года публикую свои вещи про поля падения. В 2017-м я поехал на Север просто покататься и услышал про космодром Плесецк, про деревню, рядом с которой падают части ракет*. Поехал туда просто снимать как фотограф, в таком скучном формате. Потом меня это заинтересовало как история, как феномен. Есть традиционные темы, связанные с Севером: фольклор, деревянная архитектура... Меня это тоже, конечно, привлекало, но хотелось подойти к этому краю как-то иначе. Космическая тема как раз дала такую возможность, не углубляясь в архаику, посмотреть на жизнь северных деревень с иного угла.

«В лесах»: В фильме вы использовали видео из архива Сергея Конникова по прозвищу Чечен. Макар, можешь про него подробнее рассказать?

Макар: Я начал работать с охотниками, чьи угодья оказались на границе районов падения. Стал общаться, выезжать вместе в лес. В какой-то момент я вышел на бригаду по заготовке ракет*. Чечен работал в одной из таких официальных больших бригад, достаточно известной в районе. Выяснилось, что они фиксировали свою работу на видео, в качестве отчета о том, что заготовки заготавливаются, ракеты убираются, леса очищаются. Эти записи осели в моем архиве, но я не знал, как продолжить работать с ними. Тогда я решил свои материалы обобществить. И совместная работа с ребятами как-то больше смысла в мою практику вложила, и вообще стало намного интереснее.

«В лесах»: А вы не знаете, Чечен сейчас жив-здоров? Вы поддерживаете связь?

Макар: Он покойный. В 2023 году его не стало. Буквально тогда, когда мы точно решили, что делаем фильм. Я с ним в какой-то момент переписывался, а потом что-то долго не были на связи... В общем, один из его близких товарищей сказал что, его уже нет.

«В лесах»: Игорь, Полина, когда Макар показал вам эти видео-отчеты? Как скоро вы поняли, что с ними делать?

Игорь: К тому времени мы уже начали с Полей работать над этой историей со стороны постановочной фотографии, прощупывали почву. Когда Макар показал видео-архив, я кричал от радости. Было непонятно, как именно с ним работать, но ясно, что делать что-то точно надо. Кроме непосредственного продолжения темы в этом архиве было еще одно важное качество, с которым я, как художник, долгое время мечтал поработать —— это специфический русский язык, яркий и выразительный, каким говорит Чечен. Ну и сама специфика съемки на ручную камеру, ее случайность, грубость и свобода. В ноябре Макар показал материал, а в декабре сценарий уже был написан полностью...

Макар: Там в целом весь материал — язык, чувство места, манера повествования — передает то, что мне, как антропологу, кажется важным. Зачастую мы пытаемся говорить за других людей, пытаемся представить мир человека. А тут есть человек, у него есть камера, у него есть харизма, у него есть свое восприятие мира. И в его образности, взгляде, уже есть особая ценность, которую мы хотим сохранить.

Игорь: Это касается всех частей работы*. Мы стараемся не вмешиваться в материал, а сделать так, чтобы материал говорил сам за себя. Например, помимо фильма, мы работаем с металлом, создаем скульптуры*. Мы стараемся не навязывать ему никакие формы, а просто следуем его естественным способам сцепления и компоновки. То же самое и в фотографии. Мы снимаем на фотоловушки, выстраиваем сцену и просто уходим из нее. Дальше там происходит то, что происходит. И в этом есть радость открытия, радость неизвестности.

«В лесах»: Вы не боитесь работать с этим металлом? Все-таки некоторые ракеты работали на гептиле — токсичном топливе?

Игорь: Самый частый вопрос про металл — не радиоактивный ли он. Люди часто думают, что сам факт выхода в космос делает все радиоактивным. Справедливости ради, первая ступень отделяется, не пересекая линию Кармана*. Что касается гептила — мы работаем с маленькими фрагментами «Союзов» — они летают на керосине и жидком кислороде. Риски тут как у любой экспедиции в лес или по реке, и они никак не связаны с самим металлом. Разве что штаны каждый раз рвутся об острые края.

Макар: Да, Игорь прав. В самой работе едва ли сталкиваешься с ракетами, где использовался гептил. В основном это все керосиновые «Союзы». Плюс местные, кто работает с металлом, различают серые «керосинки» и белые «гептилки». Серым в основном крашены «Союзы», а в белый «Циклоны». Но да, многих по-прежнему тревожит вопрос экологии, токсичности ракетного топлива или радиации, кто как это понимает.

«В лесах»: Давайте поговорим про фотопроект подробней. Как вы выбирали места для фотоловушек и как получалось, что звери ведут себя фотогенично и кинематографично?

Игорь: Сперва мы искали места, где остался металл. Здесь старые контакты Макара помогли. Это довольно долгий путь: нужно было пару суток добираться до дальней деревни и от нее еще 100 километров подниматься по реке. Я думал, мы встанем там лагерем на несколько дней и будем делать объекты. Но в итоге мы использовали все почти так, как лежало, совсем немного изменяя, просто чтобы это композиционно входило в кадр.

Полина: Дорабатывая форму.

Игорь: Да-да, немножко дорабатывали форму кучи металла и устанавливали ловушку. И все, уезжали.

Полина: Мы думали, что никто [из животных] не придет.

Игорь: Там не было никаких следов. Поскольку я с лесом более-менее знаком, я понимаю, что надо ставить на тропах или у реки, где звери ходят. Наше место было глубоко в бору. А оказывается, там ходили медведи. Они взаимодействовали с металлом, играли с ним. Один медведь целый месяц спал на этом металле, устроил себе там лежанку. А затем обнаружил камеру и свернул ее с дерева.

Полина: Потом этот метод мы развили уже в близлежащих лесах, когда вывезли часть металла. Если в первый раз были кучи металла, которые мы дорабатывали, то теперь мы уже сами создавали объекты и встраивали их в среду. Помимо животных в этом цикле важна еще и смена времен года: как пространство меняется вокруг объекта, как оно взаимодействует и меняет сам объект. Животные: зайцы, лисы, такая активная у них пошла жизнь вокруг этих объектов.

Игорь: И то, что сейчас металл переехал в городскую мастерскую —— это логичное развитие работы. Там мы все поняли, а когда понимаешь, как что-то работает, уже неинтересно этим заниматься.

Полина: Интересно было узнать, как материал будет взаимодействовать с архитектурой. Мы сделали объект для бывшего железнодорожного вокзала. Случился синтез материала с архитектурой, и дальше объект начал сам развиваться. И мне, на самом деле, не близка та форма, в которую он развился. Но его воля порой сильнее нашей. Металл сам направляет тебя, и иногда ты поддаешься, а иногда сопротивляешься, пытаясь скорректировать это направление. И вот этот момент сопротивления мне кажется самым важным. Наша задача не навязывать знакомые формы, а найти то новое, что породит самостоятельный образ. И при этом мы его никак структурно не меняем. Эти куски как конструктор, он все время складывается по-разному.

Игорь: Это похоже на работу с фильмом. Мы тоже ничего, по сути, не меняем: наша задача — просто найти правильное сочетание, правильную последовательность. В этом смысле работа над фильмом — как бы документальная скульптура.

Полина: Есть металл, который можно приспособить в быту. Мы же брали искореженный, с рваным краем, причудливых форм. Для мужиков это мусор, а для нас, то что надо. Нам нужно было самое никчемное с точки зрения функции.

Игорь: Там уже и не найти почти ничего полезного. Иногда там мужики собирают какие то трубки, но в целом то, что осталось в лесах, — уже никак не приспособить. Поэтому, по большому счету, мы доделываем ту работу, которую они делали с 90-х годов: подчищаем остатки, переделывая их во что-то новое. Продолжаем традицию переработки, в том числе традицию моей семьи. Такой у нас ресайклинг своеобразный.

«В лесах»: Небольшой вопрос про работу в полях: все эти охотники, искатели, они легко шли и идут на контакт?

Полина: Игорь — местный. И мы не белоручки, а чего не умеем — готовы научиться.

Игорь: Не помню, чтобы были какие-то проблемы. Мы постоянно сталкиваемся с какими то классными мужиками. Когда ты работаешь и когда проявляешь честный интерес, люди чувствуют, что это искреннее. Ну и местные воспринимают это иначе — для них нет дополнительных смыслов, которыми мы нагружаем многие вещи. Есть просто «О, какие-то ребята приехали, им что-то интересно, они вроде неплохие», и ты получаешь много поддержки просто потому, что занимаешься этой странной историей. С другой стороны сама тема полей падения им всем близка — это часть их истории, и они хотят, чтобы она была рассказана.

«В лесах»: Вы смогли бы работать как Чечен и его коллеги?

Полина: Отчасти мы проделали ту же работу, что и Чечен, только в меньшем масштабе. Если он прожил в лесах в сумме около года, то мы около месяца.

Макар: Я собственно работал с этими бригадами. Мы мотались по лесам, добывали ракеты.

«В лесах»: Какой самый необычный и неочевидный формат использования ракетного металла вы встречали?

Полина: Мне рассказывали, что трубки используют для самогонных аппаратов, и меня это очень удивило. Но потом я увидела эти трубки и подумала: «Грех не сделать это с этими трубками». Что же говорить о лодках? Когда ты плывешь на этой лодке*, думаешь: «Ну, конечно, из чего еще их делать».

Макар: У меня был опыт [управления лодкой-ракетой — Прим. ред]. Мне нашли попутку: мужик возвращался в свою деревню вверх по реке, и в какой-то момент мне надо было сесть за руль. Такая пересменка у нас произошла. А река достаточно сложная, извилистая и мелководная, тем более я паренек городской, придумывать не буду. Вот я этой ракетой учился управлять на ходу. Это был мучительный процесс. В одном доме, где я остановился, у хозяев двигатель ракетный был установлен на печку в бане. Ну и более прозаические: оградки для могил, котелки в уборной.

«В лесах»: Вы начали с того, что есть такой стереотипный образ «Русского Севера», а вы явно заинтересованы и работаете с совершенно другим пластом. Насколько проект поменял вас и ваше отношение к наследию космоса на Земле?

Игорь: Есть сложившиеся образы космоса, Русского Севера, но это не совсем касается нашей работы.

Макар: У нас история очень приземленная. Нам до космоса примерно вот как, как многим, с кем мы работаем...

Игорь: Как до Луны.

Макар: Как до Луны. И дальше. Нам просто важно большой феномен освоения космоса свести к конкретным историям и как можно больше его приземлить. Это можно сделать, рассказывая истории, как в фильме. То есть показать, как великая идея космических полетов здесь и сейчас сводится к тому, что на болоте мужики зарабатывают на жизнь. И у них своя какая-то перспектива на все эти вещи. Мы создаем свою образность, свой язык описания. Даже если они связаны с космосом, с Севером, то мы все равно пытаемся подобрать какой-то образ, который бы отвечал именно тому, с чем мы работаем, а не работал на большую абстрактную идею.

«В лесах»: Нет ли у вас, например, запроса поработать с инженерами ракетостроения? Ну и в целом, какие дальнейшие проекты, перспективы?

Полина: [Хотим поработать] с музеями.

Игорь: Разве что с музеями, да. Было бы интересно создавать свою экспозицию в каком-то диалоге с, например, музеями космонавтики.

Макар: Или с этнографическим музеем даже.

Игорь: Но что касается других людей, мне кажется, что нас хватает. Это, знаете, как город: когда в нем живет тысяч 500-700 человек, это еще город. А когда людей становится больше, это уже что-то другое, без границ. Как Москва, она расползается куда-то, это уже что-то непонятное. Точно так же и с нашей работой. Вот нас пока трое, мы это держим в своих руках. Если это сильно расширять, история как бы начнет ускользать. А мне очень важно, чтобы я понимал, что происходит. И люди важны для истории, но для наших художественных практик они всегда за скобками. У нас есть такое разделение: мы с Полиной менее антропоцентричные, а Макар как раз больше отвечает за людей.

Полина: Потому что экспедиции, взаимоотношения — все это прямым образом никак не влияет на результат нашей работы: на объекты, на фотографии. Человек как бы оттуда исключен.

Макар: А я тут, наоборот, впрыгиваю и говорю: «Нет, ничего бы не было возможно...»

Полина: Тут как раз важно, например, если мы делаем выставку, чтобы она создавала какой-то свой отдельный образ. Чтобы у человека не было дополнительного знания, чтобы было пространство для домыслов, интерпретации. Художественные образы живут сами по себе. Например, скульптура уже самодостаточна, не нужен какой-то дополнительный рассказ, что это [за металл] и как он тут появился.

Игорь: В этом и наша задача: показать с разных углов, от разных авторов. Цельный образ достигается как раз за счет этого. Это напоминает «Ворота Расёмон»*. Одна и та же история, рассказанная разными людьми, звучит по-разному, но только в этом сочетании рождается цельность.

Полина: За счет этого синтеза и происходит глубина. У каждого свой взгляд, и вместе они как раз друг друга дополняют.