«Как святой Франциск». Зачем учитель истории спасает мельницу в Псковской области?

Деревянная мельница в деревне Маслово — вероятно, последняя дореволюционная водяная мельница турбинного типа, сохранившаяся в России. В этих местах Псковской области много водоемов, и еще полвека назад весь район был усыпан подобными мельницами. Сейчас осталась только эта.

На вид мельница — большая бревенчатая изба, только половина ее нависает над рекой. Внутри она похожа на театральное закулисье: лестницы, люки, перила, задвижки на цепях, загадочные механизмы с шестеренками. «Товарищи помольцы! Здесь курить не разрешается», — гласит надпись на стропиле чердачного этажа: мучная взвесь взрывоопасна. В той половине здания, которая стоит на твердой земле, стены местами покрыты газетой, на которые клеились обои — раньше в этих комнатах жила семья мельника. В одной из газет новость об убийстве Сергея Кирова: последний раз обои переклеивали в 1934-м.

Мельница закрылась лишь в конце 80-х. Две водяные турбины, установленные над рекой, раньше раскручивало течение воды, в последние годы — электричество. По реке к мельнице из окрестных деревень шли лодки, по дороге — телеги, груженые мешками с зерном. Специальный механизм поднимал мешки на самый верх мельницы, и оттуда зерно отправлялось в жернова. Без мельницы сельская экономика была немыслима.

— Настоящая деревенская мануфактура! — с восхищением рассказывает Валентин. — Внутри были мукомольные механизмы, льномяльная и шерстечесальная машина, снаружи под навесом драли щепу.

Валентин Карелин — школьный учитель истории и москвовед, известный своей суперспособностью находить вещи, которым грозит уничтожение. В коридоре его московской квартиры стоят оконные рамы и двери, спасенные из снесенных домов старой Москвы. Последние он достал из дома-школы архитектора Казакова буквально пару месяцев назад. По стенам — картины. На кухне целый фриз из дореволюционных печных изразцов.

— Они все из окрестных домов. Я про каждый могу рассказать, — говорит он про изразцы. — Будешь чай? — Валентин ставит на стол советский фарфоровый чайник и накрывает его стеганной грелкой.

На столе передо мной раскрыта папка с материалами о мельнице, которые собрал Валентин. Планы, зарисовки, заметки по истории мельницы, даже генеалогическое древо ее дореволюционных владельцев. Двенадцать лет нерегулярных поисков и исследований.

Впервые о существовании мельницы он узнал в 2013 году. В 14 км от Маслово у Карелина своя изба, он катался по окрестностям на велосипеде, и кто-то из местных подсказал. При виде заброшенной «деревенской мануфактуры» сердце историка не выдержало.

— Все это могло обрушиться в любой момент. Нижние венцы сруба сгнили, каменную кладку под одной из стен размыло рекой, крыша текла, — объясняет он.

В первый год Валентин с друзьями перекрыл крышу толем. Толь — недолговечный материал из картона и дегтя — порвался спустя два года, крышу пришлось перекрыть повторно. Стало ясно, что тактическими решениями не отделаешься, а на стратегические нужны деньги и профессиональные реставраторы.

Валентин пытался убедить краеведческий музей в соседней Опочке взять мельницу на свой баланс или перенести весь сруб в исторический центр города. Даже договорился с директором музея, начальницей ДК и главой местной администрации, что они приедут познакомиться с мельницей.

— Приезжаю. Они уже на месте, угрюмо смотрят на покосившийся мельничный сруб и на меня. Заходим внутрь, и тут старшая из них: «Да это целый музейный комплекс!» Ну, думаю, победа, попал! Минут десять походили-посмотрели, и шофер, который их привез, из-за спины начальства говорит мягким псковским говорком, — тут Валентин изображает местный выговор, — «Вядро б бянзину, и проблем бы не было». Ну и уехали.

Мельницу музей себе в итоге не взял, забрал только тяжелую дореволюционную шерстечесальную машину, которая грозила провалиться сквозь прогнивший пол масловского сруба. И то Валентину пришлось немного сблефовать.

— Сказал, что этой уникальной машиной заинтересовались мои коллеги из Политехнического музея в Москве, — признается Валентин, — и если Опочка не хочет ее забирать, то через неделю приедут москвичи. Музей тут же прислал нескольких мужчин с крепкими спинами...

Два года назад Валентин познакомился с фондом «Консервация», который согласился подготовить проект реставрации. Но тут выяснилось, что не все так просто.

Во-первых, мельница имеет статус памятника наследия. В 90-е его присвоения добился историк и сотрудник Эрмитажа Александр Гордин, узнавший про объект еще будучи студентом от друга семьи и сотрудника Пушкиногорского заповедника. Гордин надеялся, что в новой России такие объекты будут получать финансирование от государства. Но вышло иначе: финансовой помощи от государства нет, а охранный статус зачастую становится ограничителем — реставрировать объекты можно только после согласований в органах охраны.

Во-вторых, мельница принадлежит вовсе не муниципалитету. Все это время у нее был собственник — со слов Валентина, местный предприниматель, владелец скотобойни и мясного магазина. Он выкупил весь колхоз одним траншем в 1991 году и с тех пор ни разу там не появлялся.

Хозяин тянул год, прежде чем подписать документы. Затем еще год — согласования, сбор средств, закупка материалов. Если все будет хорошо, следующим летом в Маслово начнутся работы.

Но спасать турбинную мельницу приходилось и без разрешающих документов. Как-то осенью Валентин приехал и понял, что опора под лестницей может не пережить зиму. Нужно было рубить новые опоры и подпирать нависший над водой угол мельницы.

— Так неохота было — я был совсем один, — вспоминает Карелин. — И вот я вернулся в избу, сажусь читать вечером, и тут с полки падает книга и открывается на странице, где написано, что Аристотель Фиораванти передвинул колокольню.

Книжное пророчество ободрило Валентина. Несколько дней он каждый день ездил на велосипеде по 28 км, с топором и болотными сапогами за спиной, чтобы сложить новую опору для мельницы. Опора получилось надежная, мастер был горд.

— Я до сих пор смотрю на эту фотографию и думаю, что я тут, как святой Франциск. Знаешь эту легенду? — Валентин вдруг снова становится учителем истории. — Однажды папе Римскому Иннокентию III приснилось, что Латеранский собор вот-вот рухнет, но тут появился святой Франциск и подпер здание церкви своим плечом. Вот и я на этой фотографии рядом с мельницей, как Франциск с собором святого Петра, — смеется Валентин.

Бабушка Иринья

Чтобы узнать о мельнице побольше, Карелин стал расспрашивать местных жителей, записывать интервью, просить фотографии. В его голове зрел план музея в мельнице — а музей надо наполнять историями.

Шаг за шагом он вышел на Нелли Андреевну, старушку 1938 года рождения, внучку двух последних мельников из семьи Виноградовых. Именно двух, потому что после исчезновения родного деда Романа Нелли взял под опеку его брат Епифан с женой Ириньей. Их отец, вероятнее всего, и построил масловскую мельницу.

Это была крепкая старообрядческая семья — религиозная, трудолюбивая, зажиточная. Но после коллективизации они разбежались, сменили фамилии,

— Пытались спасти себя, — говорит Карелин.

Мать Нелли Андреевны Матрёна в конце 20-х сбежала — буквально через окно масловской мельницы — и вышла замуж вопреки воле отца за парня из зажиточной, но не старообрядческой семьи. Семья была раскулачена и сослана, и так Матрёна оказалась в ссылке. Дядя Нелли Андреевны был расстрелян в 1937, дети попали в детдома. Ее родной дед Роман просто пропал. А мельницу у семьи отняли.

Но стоило начаться войне, как все, кто остались живы и на свободе — бабушка Иринья, дед Епифан и Матрёна с маленькой Нелли — пешком пошли в немецкий тыл, на свою мельницу. Немцы позволили им вернуться, но с условиями: снабжать немцев хлебом и оставить комнатку на мельнице для помощника немецкого врача Августа.

Августа Нелли Андреевна помнит очень отчетливо: вот он работает за письменным столом, перед ним — зеркало. В зеркале отражается маленькая девочка, которая сидит на кровати у него за спиной. Август склонился над бумагами и не поднимает глаз. «Он понимал, что если он только обернется, я убегу сразу. Пулей вылечу из этой [комнаты]. Он берет шоколадку и вот так, не глядя, через плечо на кровать кидает мне», — вспоминала Нелли в интервью Карелину.

Кто был этот Август? Откуда он знал русский? Говорил ли с акцентом или без? Нелли Андреевна уже не помнит. Но помнит, что он давал взрослым жителям мельницы слушать по радио советское вещание, а сам стоял в дверях, чтобы другие немцы не застукали.

— Он был антифашист, — предполагает Карелин. — Она рассказывала мне, что он даже предупреждал местных, когда знал, что готовится немецкий рейд по деревне, что их будут вывозить. И местные успевали бежать в лес.

В том же интервью Карелину Нелли Андревна вспоминает:

«Бабушка [Иринья] пекла [немцам] хлеб. Она в три часа ночи вставала, топила печку, пекла...И стояла, стояла, стояла потом у иконы. Молилась по часу, по два. Она же как [говорила]: „Вы мирские, а я рабская“. То есть раба Божья».

Старообрядческая религиозность предписывала с особым вниманием относиться к посуде — накрывать пустые сосуды, креститься, прежде чем сделать даже глоток, и не пить из одной посуды с мирскими.

— В сенях стояла бочка с квасом, и лежал ковш. И не дай Бог кому-нибудь было попить с этого ковша — этот ковш сразу выбрасывался. Ковшом можно было только забраться в бочку, налить себе в твою чашку. Бабушкина посуда вся отдельная, дедушка из другой чашки пил. У каждого была своя. Кто приезжал — у того все мирские. Был шкаф мирских, вся посуда мирская там стояла. 

Но однажды бабушка Иринья забыла все правила. Это было лето 1944 года, когда немцы спешно отступали к Пскову, а через Маслово по шоссе шли советские солдаты.

— Как сейчас помню, — вспоминает Нелли Андреевна, — летний день такой жаркий, у нас же песок... И вдруг идут колонны. Лошади, несколько лошадей и на них командиры, а дальше идут солдаты. Строй такой, длинный-длинный. А бабушка, подойник у нее, она только подоила корову.

И вы представляете, эта бабка, которая нам не давала своей кружкой залезть, не дай Бог, в подойник там, или куда-то... Она бежит с кружкой вдоль рядов — они-то быстро идут — и она вот черпает и передает это молоко. Она поит их молоком, и я, я бегу вприпрыжку, смотрю — а они все... такие запыленные, усталые.

Валентину Карелину Нелли Андреевна передала стихотворение, которое она написала в 1949 году — в 11 лет. Это стихотворение про бабушку Иринью, которая молится о сыне, погибшем на войне. В рифмованных строках девочка Нелли рисует и родные окрестности — мирные и спокойные.

Серый сумрак царит над землею,
Спят деревья, укутаны мглой,
Сонно шепчет ручей под горой,
А кругом ни души ни одной.

Ночь царит над деревнею русской,
Над рекою туман стоит,
Из окошка полоскою узкой
Свет на землю упал, значит кто-то не спит...

«Нужно просто, чтобы нашелся человек»

Добраться до Маслово непросто. Сперва нужно оказаться в Опочке, старинном городе с оборонительными валами XV века: здесь проходила граница с Литвой. Из Москвы туда ходит всего один ночной автобус. Железной дороги во всем Опочецком районе нет. До Пскова отсюда — 130 км, до границы с Латвией — 50. От Опочки до Маслово еще тридцать минут на такси.

На Масловскую мельницу нас с Валентином привез Николай — улыбчивый, лет шестидесяти, уроженец Маслова и муж племянницы последнего мельника.

— Когда колхоз распался, мы тут очень увлеклись алкоголем. Вот ты встаешь утром, идти не надо никуда, ответственности никакой... И сюда, — Николай щелкает пальцем по горлу. — Многие на кладбище уже.

Если бы вовремя не бросил пить, тоже был бы там, считает он. А так — жив, таксует, рыбачит. Из Маслово Николай везет нас к Калинке — это вторая мельница, которая принадлежала той же старообрядческой семье. По дороге описывает окрестности, будто владения маркиза Карабаса:

— Вот едем, едем и всё едем. Это самый был большой колхоз наш, «Урожай». Начался еще там, где вы были, и заканчивается Себежским районом.

Показывает, где был ДК, где волейбольная площадка, где магазин. Спустя 35 лет ничего этого нет. Большинство деревень вдоль грунтовки, по котором мы едем — мертвые. Кое-где — один-два жилых дома или дачи москвичей и петербуржцев.

Подъезжаем в Черницкому погосту: Валентин настаивает на том, чтобы здесь выйти, осмотреть местность. Просторное плато возвышается на 20 метров над озером Черным, с двух сторон его омывает река Черница. С высоты открывается вид на озеро и осенний лес. Место кажется идеальным опорным пунктом — и здесь действительно чуть ли не с домонгольских времен существовало укрепленное городище. Столетиями плато над озером было населено, но в 90-е колхозы закрылись, и деревня умерла. Сейчас здесь ни души. Только заросшее кладбище и пустые избы с выбитыми окнами.

— Смотри, — окликает меня Валентин, когда идем по кладбищу. — Тут везде были такие литые ажурные кресты. И вот что от них осталось, — Он указывает на гранитный постамент, из которого торчит металлический черенок. Рядом еще несколько таких же. — Сдали на металлолом, — объясняет он. — Кресты! Литые могильные кресты XIX века. И ведь люди, которые принимали этот металлолом, понимали, что это такое. Вот этот, кажется, вообще недавно сломали, — Валентин трогает свежий, не потемневший разлом гранита, из которого крест вырвали с корнем. — Я все-таки в какой-то не той стране родился.

Последние слова сказаны в сердцах — другой страны Валентин себе не желает. В другой раз, в Москве за чаем, он перечислял своих уехавших в разные годы друзей и однокурсников и признавался, что не понимает их.

— Как можно? Тут родина в лопухах!

Садимся обратно в машину, и пока едем дальше, Валентин расспрашивает Николая.

— Коль, как ты думаешь, что ждет эти земли?

— Не знаю, — задумчиво говорит тот. — Значит, никому не надо. Сельское хозяйство у нас нерентабельно, все это очень дешево стало. Урожайность низкая. Раньше у нас коровка была, были и поросята, куры были, но все это очень невыгодно. Корма дорогие.

— А ты не хочешь, чтобы снова колхозы были?

— Нет.

— Почему? — допытывается москвич у своего деревенского соседа.

— А зачем. Жить мы стали лучше. Я вот водитель. Приятель мой, тоже пить бросил в свое время, дровишки возит. Две—три тысячи с телеги имеет. ​​Живем помаленьку, как говорят, а? Мое поколение крайнее в деревне, всё, больше нет никого. А вы говорите — мельница... Кому оно надо? Она как памятник интересна будет. И то не здесь, наверное.

Калинка, вторая мельница Виноградовых, была куда больше масловской, но сейчас от нее осталось только часть фундамента, которая превратилась в своеобразный мост через искусственную протоку.

— Тут есть всё для создания маленького безумно интересного музея, — говорит Валентин, пока мы разжигаем костер на острове посреди реки. — Ты представь себе, какой это может быть маршрут выходного дня! Начать в Маслово, там экскурсия, рассказ о мельницах, о семье Виноградовых. История старообрядческого предпринимательства, коллективизация, война, немецкая оккупация. Это такой осколок, такой янтарь, в котором застыла жизнь. И заканчивается всё на этом острове, в бору с ласковой рекой.

Тут правда очень красиво. Мельница стояла на излучине реки Великой, искусственная протока превратила часть суши в крошечный остров. Пока пламя костра занимается, за кроны деревьев на высоком берегу медленно уходит солнце. Валентин достает из огромного мешка котелок, на пенек ставит фарфоровый заварочный чайник, на жостовский поднос выкладывает хлеб и сыр.

— Нужно просто, чтобы нашелся человек, который бы за это взялся, — рассуждает он. — Какой-нибудь ловкий человек, которому было бы в кайф переехать сюда с семьей, жить рядом с мельницей, водить туристов. Это же мечта. А ты думаешь, это совсем невозможно?

Аллея Андрея Сахарова

В Псковской области семья Карелиных оказалась в начале 90-х, когда родственники жены купили дом в деревне Вишневатка. Позже здесь обосновался и сам Валентин с супругой.

— Просто мы с Леной вышли через лес к холму, на котором стоял невероятный яблоневый сад и такой дом... дом-призрак. Ну и как-то поняли, что хотим тут жить.

Валентин привел дом-призрак в порядок. Сейчас это чистая, хоть и крошечная изба с заново выстеленным полом и новой печью. Рядом Карелин потихоньку строит гостевой домик — со стрельчатыми окнами, рамы для которых он спас при ремонте Петровского путевого дворца в Москве. Обстановка в избе напоминает быт волшебника из фильма «Обыкновенное чудо» — тюлевые занавески, люстра странной формы, потертые откосы дверей. Еще бы манишку под растянутый свитер — и Карелин превратится в Янковского.

Только кроме Карелиных в Вишневатке никто не живет. Стоит всего одна пустая изба, остальные сгорели или перевезены.

— В моей избе жил крестьянин Агеев, и все знали, что это яблоневый сад Агеева, самый старый яблоневый сад в округе. У него было 60 сортов яблонь. Он был единоличник, в колхоз не вступал, а при немцах был старостой, и поэтому в 43-м партизаны его убили. Еще один дом в низине стоял, другой на горке, там женщина повесилась уже после войны. Еще был кузнец, который подорвался, пока разбирал немецкие снаряды на глазах дочери и жены. Они с помощью этих снарядов рыбу глушили...

На дороге, которая раньше пересекала живую деревню, Валентин поставил памятный знак, что-то вроде придорожной часовни. Только в киотах вместо икон — орудия сельского труда. На доске сверху вырезана надпись: «В память деревни Вишневатка».

— Я тут шестьдесят деревьев посадил за эти годы. Вот эти вдоль дороги про себя называю аллеей Андрей Дмитрича Сахарова, — шутит он. — Когда Сахаровский центр в Москве закрывали, меня попросили забрать оттуда кое-какие вещи. А я смотрю — там во дворе проросшие желуди. Собрал, привез сюда да и посадил, чтобы отметить так всю протяженность деревни.

По «аллее Сахарова» в Вишневатке почти никто не ходит. В ближайшей деревне живет наш водитель Николай и еще несколько семей, там же базируется «православный колхоз» — секта царебожников. В конце нулевых ее основал Эдуард Агеев, местный уроженец. Его последователи живут без паспортов, ведут общее хозяйство, молятся, до избы Валентина доносится звон их колоколов. Сколько их там сейчас, никто точно сказать не может — то ли двадцать человек, то ли под сотню. Таков нынче приток населения в Псковские деревни — дачники и сектанты.

Валентин провожает до дороги на Москву, вручив огромную тыкву и другие плоды своего сказочного сада.

— Ощущение, что это брошенная земля, и такие, как я, ее не спасут, — говорит он, пока мы переходим ручей, на котором он соорудил запруду пару лет назад. — Разве что вот утки прилетели на мой водоем.