«Ленин для души». Интервью с художницей Маяной Насыбулловой

Маяна, здравствуйте! В 2015 году вы начали проект «Ленин для души» — стали расписывать бюстики Ленина, превращая «вождя мирового пролетариата» то в Дональда Трампа, то в мухомор. Откуда взялась эта идея?

У меня был навык формовки с академии. Попался хороший керамический бюстик, я сделала с него силиконовую форму и начала штамповать. Просто упражнения в мастерской, никакого замысла. Но тут приехали друзья-коллеги из Омска, увидели этих раскрашенных Лениных и спрашивают: «Сколько стоят?». Я назвала цену — 300 рублей, и они купили почти весь тираж. Я подумала: «Вау, вот это сила образа!».

В ту же ночь создала группу во «ВКонтакте» и начала выкладывать головёхи, придумывать вариации. Люди сами подкидывали идеи — это было коллективное, веселое и легкое занятие. Как я сейчас уже понимаю, тогда я как будто бы делала регулярные мемы: каждую неделю у меня была задача придумать новых смешных болванчиков, чтобы снова удивить людей.

Но веселье продолжалось недолго...

Да. В Новосибирске правящая партия — КПРФ, мэр коммунист. И мои работы вызвали дикую агрессию. Однажды на выставку в нашей самоорганизованной галерее ворвались незнакомцы, схватили мои скульптуры и начали бить их о стены. Приезжали НТВ-шники, сняли сюжет. Потом появилась организация «православные коммунисты» — они писали публичные письма, требовали, чтобы власть ограничила мою деятельность. Люди желали смерти мне и моим близким. И это за то, что я просто раскрасила гипсовые болванки.

Почему проект вызвал такую острую реакцию?

Потому что Ленин — это не просто историческая фигура. Большевики, дискредитировав религию, поставили в центр новой веры человека, который сам этого не хотел. Ленинизм стал заменой духовной жизни. И до сих пор мы встречаем эклектичные явления вроде «православных коммунистов». Образ Ленина пророс очень глубоко, и когда я его трогаю, люди реагируют как на святотатство. Хотя, казалось бы, после Александра Косолапова, Комара и Меламида, Вячеслава Ахунова — кто только не делал что с Лениным? Но нет.

Ленин есть в каждом городе. Это городовичок, почти горгулья оберегающая. И вот я предположила, раз есть Ленин для города, можно сделать и Ленина для души...

Ленин — суперартефакт. Он вмещает в себя всё: юмор, природу, память. Он настолько перерос свою биографию, что зажил отдельной жизнью. У меня в мастерской до сих пор стоит большой бюст Ленина — случайно прислали не тот размер. Уборщица на объекте, где я арендую помещение, всё время пытается прорваться в мастерскую, чтобы посмотреть на него. Это же какая-то магия.

Вы начинали с ироничных болванчиков, но потом пришли к более серьезным и масштабным проектам — таким как, например, «Апофеоз ленинизма». Как происходило это смещение?

Знаете, я не позиционировала себя как художницу, работающую только с иронией. Просто проекты с Лениным стали заметнее — они вытеснили из коллективной памяти все мои другие работы. Это особенность образа: он заполняет собой все пространство, почти мистически.

А второе обстоятельство — в сибирском современном искусстве была необходимость самоопределения. Слава Мизин с арт-группой «Синие носы» и искусствоведом Галкиным сформулировали «сибирский иронический концептуализм». В эту линейку попала и я, и Дамир Муратов, и Василий Слонов. Меня записали в ироничные художники, хотя моя практика тогда еще не сложилась.

Но на самом деле никакого грандиозного смещения внутри моих процессов не было. Я просто живу эту жизнь. Бывает, хочется одну музыку, завтра — другую. Я не ограничиваю творческий поток. Просто когда накопилось критическое количество реакций — и позитивных, и агрессивных — я начала задаваться вопросом «почему». И проект стал меняться.

Первый этап назывался «Ленин для души». Второй — «Кризис веры». Расскажите о нем подробнее!

В 2017 году, к столетию революции, я придумала следующую главу, где я делала более сложные статуэтки.

Я пошла в сувенирную лавку. Там в рядок стояли Будда, Дева Мария, Чебурашка, Микки Маус... такие славные тотемчики. Я брала их и делала всем лицо Ленина. Получились Буддоленин, Христоленин и так далее. Это была уже более концептуальная работа: я хотела показать, что ленинизм заменил собой религиозную жизнь, и что любовь к образу Ленина — иррациональная, глубинная. Кстати, на работу «Просветленин» (голова Будды с лицом Ленина) обиделись мои знакомые буддисты — сказали, что это святотатство. Казалось бы, уж буддисты-то...

А что вы сделали к столетию смерти Ленина?

Я задумала три жеста. Первое: поехала в Узбекистан, отлила тысячу голов Ленина, увезла в пустыню и построила из них «Апофеоз ленинизма» — по композиции картины Верещагина «Апофеоз войны». Верещагин работал там же, образ связан с Тамерланом, который строил башни из черепов.

Мы сняли фильм: работники на полях собирают овощи, складывают в ящики, но это не дыньки, а головы Ленина. Потом везут через кишлаки и выбрасывают как несвежие продукты. Из этих голов и собирается куча.

Второе: в день смерти Ленина я поехала в Ленинские Горки. Приготовила маленькие янтарные капли с лицом Ленина и вмонтировала их в деревья — как будто сама природа начала сочиться его портретами. И третье: сделала открытку «С днем столетия смерти Ленина» с надписью «Ленин умер. Ленин мертв. Ленин будет жить» и отправила в места ленинской памяти. Этот этап я назвала «Ностальгия по ничему».

А в музее в Горках до сих пор крутят аудиозапись: «Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить». Но реальность показывает, что ничего не вечно. Случаются «ленинопады», памятники трансформируются, становятся местами сходок скейтеров.

Смешно, что мне хотелось в 2024 году это все закончить, но в итоге 26-ой год, и я вернулась к началу — я снова просто делаю смешных болванчиков, когда меня просят. Например, недавно в ГЭС-2 была театральная постановка моей близкой подруги Юли Чуриловой, и они для спектакля попросили у меня готовую работу. Это работа — тюЛенин. Попросили сделать меня Ленина-Канта. Но я не против. Мне кажется, что это в принципе смешное упражнение связывает с какой-то постсоветской эстетической и художественной традицией. Потому что мне кажется, что все что-то делали с этим образом.

Вам часто говорят: «Ты не жила в Советском Союзе, какое ты имеешь право?». Как вы определяете границу между личной оптикой и коллективной памятью?

Интуитивно. Я из тех людей, кто болтает с кассирами, с работниками почты, с соседями в лифте. Много сижу в соцсетях, смотрю рилсы, тиктоки — пытаюсь через свою медиазависимость прощупать эту мистическую коллективность. Иногда кажется, что какие-то вещи очевидны и мое мнение совпадает с мнением многих.

Мы все связаны со своей культурой и историей. Когда слышу: «Почему вы делаете что-то с Лениным, ведь вы не жили в СССР?» — мне смешно. Тогда вообще лучше ничего не делать, а сидеть и ждать, когда будущее сформулируется само.

А в чем принципиальная разница между вами и художниками-концептуалистами конца XX столетия, которые тоже работали с Лениным?

Они жили в стране, которая была «навсегда». Как в прекрасной книге Юрчака: «Это было навсегда, пока не кончилось». У них было совершенно другое психоинтеллектуальное состояние. Для нас Ленин — призрак, а для них — актуальное прошлое, настоящее и будущее. Это большая концептуальная разница.

Вас не тяготит репутация «художницы, которая делает Ленина»?

Раньше тяготила. Я делаю кучу других проектов — «Актуальный янтарь» ездит по всем биеннале, но вспоминают всегда Ленина. Теперь мне кажется, что это просто случайность.

Недавно нашла свои детские альбомы для марок — сколько же марок с Лениным я собирала! Видимо, иррационально, через визуальный опыт, через коллективную память это впиталось и просочилось в мои художественные практики. Так что я не против. Художница, которая делает Ленина, — ну и ладно.