Мифы, заросли и руины: прогулка по современной пейзажной фотографии

«Это город в лесу или лес в городе?» — этот шутливый вопрос почти непременно возникнет в разговоре с жителями Димитровграда, небольшого города в Ульяновской области, в котором я родилась. Сосновый бор окружает город. Его центр, построенный в 1950-ых годах, также полон хвойных островков, а между многоэтажками пролегают лесные тропинки. Чтобы добраться до гимназии из моего одиннадцатого микрорайона, я сначала ныряла, а потом выныривала из сосновой чащи.

Пока я росла, лес все больше завоевывал Димитровград. Тропинка от детской поликлиники до Золотого озера еще намекала на свое прошлое: под ногами между шишек и песка виднелись островки асфальта, а стволы сосен иногда перемежались с бетонными стволами неработающих фонарей. Когда летом мы сплавлялись на байдарках по Черемшану, на одном из поворотов реки папа указывал на виднеющиеся бетонные плиты и асфальт, постепенно тающие в лесу: здесь долгое время был пионерлагерь. Все это складывалось для меня в романтический образ ушедшей цивилизации и ее зарастающих руин.

Столкновение природы и архитектуры, разыгрывающееся на улицах города, стало для меня сокровенным впечатлением. Несколько лет назад, изучая современную пейзажную фотографию, я нашла ценных «собеседников», которые, как мне показалось, тоже испытывали эту завороженность постсоветскими городскими пейзажами и мистикой их преображений. Цикл фотографий Анастасии Цайдер «Аркадия» рассказывает о «новом романтическом пейзаже постсоветского пространства», «Руины» Петра Антонова и «Pale Shelters» («Скромный приют») Полины Рукавичкиной исследуют поэтику разрушения, а «Книга Чудес» Игоря Елукова и «Сокровищница» Наташи Лозинской обращаются к мифологиям, действия которых разворачиваются в лесах и реках севера. Чем объяснить этот интерес к романтическим образам в работах современных фотографов?

Классическое определение романтизма отсылает к эпохе культурного бунта против идей Просвещения, длившейся с конца XVIII века до середины XIX-го. Однако многие исследователи считают, что романтизм можно понимать и как более универсальное явление, навсегда поселившееся в европейской культуре и важное для понимания искусства наших дней. Например, Михаель Леви и Роберт Сайр в книге «Романтизм против течения современности» (Romanticism Against the Tide of Modernity, 2002) выдвигают гипотезу о том, что романтизм должен пониматься прежде всего политически: как культурная контрреакция на капитализм и другие проявления современности, находящая свой идеал и вдохновение в прошлом. В той же книге они приводят длинный список слагаемых романтического мировоззрения — интерес к Cредневековью, воображению, мифологии, фольклору, культ сильных эмоций и природы. Такое определение помогает понять общие темы и визуальные образы в проектах современных фотографов не только как обращение к культурной эпохе прошлого, но и как способ осмыслить современность.

«Аркадия» Анастасии Цайдер

Фотопроект «Аркадия», снятый в 2017–2021 годах, исследует жизнь советских спальных районов. Задуманные в прошлом как социалистический рай, сегодня многие из них покрываются зарослями — забота о зеленых пространствах ослабла на фоне смены политического режима. На большинстве фотографий мы видим многоэтажные дома, силуэты которых медленно поглощают зеленые волны деревьев. На других виднеются заброшенные фрагменты городской инфраструктуры: бетонная конструкция, которая, возможно, была фонтаном, или заржавевшее баскетбольное кольцо, играя под которым теперь пришлось бы преодолевать островки высокой травы.

В предисловии к фотокниге проекта «Аркадия. Общие сады» британский исследователь архитектуры Оуэн Хазерли сравнивает постсоветские пейзажи с заросшими дворами в родной Великобритании. В его понимании, их появление — это результат нежелания поддерживать неприбыльные социальные проекты и пространства. При этом для Хазерли такие «заросли» не обязательно становятся пространством меланхолии и грусти о прошлом. Скорее наоборот: «деревья растут и цветут, меняют свой вид в течение года, а населяющие их животные и птицы, может быть, представляют больший интерес, чем сетевая кофейня на первом этаже дома» (с. 11).

Не-уникальность, о которой пишет Хезерли, подчеркивается и самим названием фотопроекта, «Аркадия», наслаивающем иное образное пространство на знакомые нам городские сцены. В популярном сознании Аркадия — это утопический край Древней Греции, где музыкально-одаренные жители наслаждаются вечнозеленой, благоухающей природой. Этот миф, как пишет искусствовед Эрвин Панофски в статье «Et in Arcadia ego», претерпевал множество радикальных изменений на протяжении своей истории. Оригинальный образ Аркадии, каким мы встречаем его в древнегреческих текстах, далек от идиллического. Это был скупой край, обделенный урожайными землями и часто испытывающий лишения. Счастливой землей изобилия ее сделал римский поэт Вергилий, и вся последующая литературная и визуальная традиция Нового времени. Аркадия стала образом, который взывает к воспоминанию о непревзойденном счастье, существовавшем в прошлом, но более недоступном.

Фотографии Цайдер обращаются к мифу об Аркадии с чутким вниманием к перевоплощению образа древнегреческой идиллии. Как мы помним пейзажи прошлого — скупые или изобильные? Кто, спустя время, создает эти образы, и почему представление о сияющем недостижимом счастье так увлекает нас? Отвечать на эти вопросы тем более занятно, что фотограф приглашает нас к невероятной прогулке в аркадийном пейзаже, который, казалось бы, существует только в воображении поэтов.

Так, осмысляя современные городские заросли как Аркадию, Цайдер создает интригующий коллаж направлений времени: задуманные как устремленная в будущее утопия, сады становятся образом идиллического прошлого, а мы наблюдаем за их цветением и сокращаем через них свои пути — сегодня. Такие места, как заросшие парковые зоны и дворы, могут тянуть в меланхоличное пространство прошлого, но фотографии намекают, что Аркадия — это миф, мерцающий противоположными значениями. Место, связанное с прошлым, может подарить проходящему пробуждающую встречу с самой идеей цикличности жизни, природы и истории.

«Руины» Петра Антонова и «Pale Shelters» Полины Рукавичкиной

Особенное место в романтическом пейзаже занимают руины, встречи с которыми происходят в проектах Петра Антонова и Полины Рукавичкиной. «Руины» Антонова фиксируют церкви, разрушенные в советские годы. Проект показывает повсеместность церковных руин в современном российском пейзаже: они зеленеют островками травы летом, проглядывают сквозь полупрозрачные ветви осенью, а зимой вступают в визуальные рифмы со снегом и небом своими белыми стенами. «Образ руины», пишет фотограф о своем проекте, «традиционно выступает в роли аллегории временности всего мирского в европейском изобразительном искусстве». В этом смысле сменяемость сезонов, которую мы наблюдаем на снимках, подчеркивает не только долгое и методичное изучение фотографом церковных руин, но и внутреннее смысловое движение проекта: преображение пейзажа и медленное растворение в нем архитектурных памятников прошлого.

В некоторых кадрах Антонов внимательно рассматривает детали руин, например, следы фресок. Но чаще это снимки широкого формата. На одном из них нам открывается вид на покатые осенние холмы, обрамляющие срез полуобрушившегося купола церкви. В правом углу фотографии заметны могилы — типичный элемент аркадийного пейзажа. Наблюдение за руиной издалека и одновременно ее близкое рассматривание вторят двойственности этого образа в проекте. Антонов понимает его «с одной стороны, как отсылающий к живописной традиции эстетический образ, с другой — как свидетельство и метафора российской истории ХХ века». Медиум фотографии, подразумевающий прямую документальную связь с запечатленным пейзажем, помогает совершить прогулку-исследование, а еще — сделать шаг назад и увидеть эти руины как удивительную гравюру или картину, повествующую о «временности» исторических амбиций.

Руины церковных зданий также играют важную роль в фотопроекте Полины Рукавичкиной «Pale Shelters», запечатлевшем полузаброшенную деревню в Ленинградской области. Проект Рукавичкиной представляет собой сложное лирическое высказывание о небольшом и неопознаваемом месте, откуда уехало большинство жителей. И конкретная локация, тронутая обветшанием и зарастающая борщевиком, и настоящие идентичности героев оказываются вне фокуса. «Pale Shelters» становится исследованием самого процесса медленного исчезновения.

Руины появляются в этой серии как монументальные мистические порталы. В отличии от церквей Петра Антонова, бережно помещенных в центр просторных композиций, руины из «Pale Shelters» располагаются в лесных зарослях. Фотография «Entrance I» открывает для нас старинные ворота, которые ведут в мрачную лесную гущу. «Реальность и мистические события переплетаются, создавая атмосферу неопределенности и беспокойства», пишут о серии кураторы. Так, пейзаж, затронутый общими процессами постсоветского времени, такими как запустение небольших деревень, становится емким и пластичным материалом для художественного исследования страха, неясности и отношения к расширяющейся пустоте.

«Сокровищница» Наташи Лозинской и «Книга чудес» Игоря Елукова

Проекты Наташи Лозинской и Игоря Елукова рассматривают пейзажи севера, где выросли оба фотографа, через магическое стекло мифологии. Игорь Елуков в своих работах воссоздает визуальные образы из «Аугсбургской книги чудес», немецкой иллюстрированной рукописи XVI века, а Наташа Лозинская углубляется в изучение мифов Вятского края.

В «Книге чудес» много страниц, на которых можно найти самые неожиданные образы: рога оленей, виднеющиеся за мягкой складкой снежного вала, зияющая золотая рана от костра на темном побережье, лошадь в ночной заводи, чья шерсть напоминает звездное небо. Две фотографии особенно привлекают внимание в контексте разговора о романтическом пейзаже и руинах. На одной из них мы видим олениху, величественно стоящую в центре заброшенной церкви. Ее белоснежная шерсть как будто освещает здание изнутри.

На другой фотографии мы видим руину церкви, погруженную в воду. Вода и небо переливаются одним и тем же светло-голубым светом, обрамляя руину невесомостью. Что стало с этим зданием? Почему теперь невозможно добраться до его стен? Руина, как один из образов «Книги Чудес», дополняет общий тон проекта, который кураторы галереи Pennlab описывают так: «Фотографии Игоря полны предчувствий, вызывают ощущение опасности и смерти, и в то же время запечатлевают тишину, уединение и первозданную красоту Севера». «Книга чудес», как и работающий с древнегреческим мифом Аркадии проект Анастасии Цайдер, осмысляет современный пейзаж как пространство, богатое мифическим потенциалом и способное рассказать нам не только о постсоветском времени, но и о самой природе времени.

Распознавание мифического потенциала — это творческий акт, как со стороны художника, так и со стороны зрителей. «У этих образов нет смысла, но есть радость от создания собственного мифа, своей космологии», — пишет Елуков. Художник приглашает зрителя к упражнению в мифотворчестве, рассматривании пейзажа с активной позиции вопрошающего и придумывающего свою историю. Интересно, что руина на фотографии — это большой макет, а не настоящая церковь. Она создавалась специально для этого кадра: среди ее прообразов Елуков называет храм, увиденный им когда-то в Грузии, а также руину собора Рождества Богородицы в Вологодской области. При этом, если приглядеться, на ней можно обнаружить фрески из Ферапонтова монастыря. Сама фотография была снята на намыве Васильевского острова. Так, руина в руках художника становится не лирическим памятником прошлого, к которому необходимо относиться с благоговением, а чем-то, что можно придумать заново, пересобрать и даже «пересадить» на новое место.

В работах Наташи Лозинской из серии «Сокровищницы» легенды о вятских сказочных существах и местах находят свое воплощение в загадочных постановочных кадрах. Одна из фотографий — «Затонувшая церковь» — рифмуется с руиной в воде из «Книги чудес». Деревянная церковь (вероятно, воссозданная с помощью небольшого макета) тонет в темной, тронутой ветром воде. Она не занимает стабильной вертикальной позиции в центре кадра. Скорее, здание несет по реке как отколовшийся островок льда. Основываясь на описании проекта, можно представить, что темный поток — это образ самой истории о затонувшей церкви: то, как она живет в воображении людей, еще способных найти эту историю в открытых водах своей памяти.

На другой фотографии в центре композиции размещена фигура человека на холме у реки, снятого сзади и не открывающего нам своего лица. Он окидывает своим взором простирающиеся дали, насыщенное фиолетово-розовое небо и луну. Многие элементы этой фотографии напоминают о полотнах немецкого романтика Каспара Давида Фридриха. Стоя за спиной этой фигуры, как и в случае со знаменитым «Странником над морем тумана», мы невольно отождествляем себя со смотрящим: что мы видим перед собой и что мы ищем в этом пейзаже? «Я искала собственную идентичность через идентичность Вятки», — пишет сама художница. — «Уникальность Вятского края в том, что он как раз не уникален — это среда, которая вобрала в себя черты разных регионов и культур Русского Севера, Урала, средней полосы России».

***

Во многих фотографиях «аркадийных» зарослей легко можно узнать свой город так же, как я узнала в них Димитровград. Этот потерянный край цветущей природы принадлежит реальности утопических мечт прошлого или скрывается за соседней многоэтажкой нашего двора? Где находятся многочисленные руины церквей? В каких районах, селах и городах? А где располагается зарастающая борщевиком деревня из «Pale Shelters»? Вненаходимость многих пейзажных проектов открывает вопрос «одинаковости» пространства и опыта, который мы делим не только с людьми из разных регионов и областей, но, возможно, и с людьми других культур и времен.

Прошло много лет с тех пор, как я уехала из Димитровграда. Возвращаясь, я всегда удивляюсь тому, как ценны для меня знакомый запах сосен и очертания знакомых зданий. Сейчас город выглядит совсем по-другому, чем в детстве — изменения в большей степени связаны не с зарастанием и обветшанием, а с появлением новых торговых центров и обустройством так называемой комфортной городской среды. Всё вокруг нас, особенно в маленьких советских городах, поменялось очень быстро, и многие чувства и мысли не нашли своего времени и места в потоке преображений.

На публичных страницах социальных сетей Димитровграда любят обсуждать черно-белые фотографии города. Комментарии чаще всего полны ностальгии и сокрушений, однако даже эти неудобные эмоции стоит испытывать и обсуждать. Один из способов говорить об утраченном времени как раз и дают фотографы, работающие с романтической концепцией пейзажа и открывающие для зрителя сложный спектр мыслей и эмоций, которые могут питать, развивать, и разрешать наши собственные, зачастую противоречивые, чувства об изменяющемся вокруг мире. Где лежит Аркадия, и кто ее помнит? Романтическая руина — это место-памятник закончившемуся прошлому, или пробуждающее напоминание о том, что и настоящие события не вечны? Работы фотографов, обращенные к мифологии и архетипическим культурным образам, позволяют издалека разглядеть столкновение «прошлого» и «настоящего», а вместе с этим — и увидеть все, что нас окружает, вновь.