«Музыка на костях». Как в СССР делали пластинки из рентгеновских снимков?

В послевоенном СССР пластинка с любимой музыкой была роскошью — вне зависимости от того, была эта музыка отечественной или зарубежной.
Винил от фабрик грамзаписи мгновенно раскупался, а частное, кустарное производство пластинок не разрешалось и преследовалось. Во многом это было связано с тем, что государство стремилось контролировать музыкальные предпочтения советских граждан. Под запретом находились многие исполнители и даже целые жанры.

В 1958 году любительская звукозапись была запрещена официально, а еще спустя шесть лет все студии были подчинены Министерству культуры и преобразованы во Всесоюзную студию грамзаписи «Мелодия». Альтернативных источников получения доступа к музыке практически не оставалось. Конечно, существовал нелегальный западный импорт, но завезенные таким образом пластинки могли стоить половину месячной зарплаты, поскольку контрабанда была сопряжена с большими трудностями.

В этих условиях советские меломаны начали записывать песни на рентгеновские снимки. Так родился удивительный феномен рентгениздата, известный также как «музыка на костях», или «ребра». Рассказываем о нем вместе с Виктором Дубильером — основателем джаз-клуба и участником джазовых фестивалей в СССР, а также с Михаилом Владовым — заведующим кафедрой сейсмометрии и геоакустики МГУ, который в молодости слушал и менял пластинки «на костях» в Москве.

Рождение советского рентгениздата

Сама идея записи на рентгеновских пленках не была советским изобретением: первые такие пластинки появились в Венгрии в 1930-х годах — из-за дешевизны расходного материала. В СССР они распространились уже после Второй мировой войны, когда из Германии были привезены трофейные звукозаписывающие устройства. Хотя техника создания самодельных записей была известна в СССР и до войны, ею владели лишь немногие энтузиасты с серьезными инженерными навыками.

Пионером советского рентгениздата стал ленинградский инженер Станислав Филон. В 1946 году он купил в Польше немецкий аппарат «Телефункен» и открыл студию «Звукозапись» на Невском проспекте. Официально она предлагала «звуковые письма»: посетители могли наговорить поздравление или спеть песню под гитару.

Через год у Филона появился конкурент — ленинградец Руслан Богословский. Он изучил принцип работы «Телефункена» и, добавив несколько деталей, создал собственный аппарат для механической звукозаписи. Летом 1947 года основанная им студия «Золотая собака» начала работу.

«После окончания рабочего дня, когда студия закрывалась, как раз и начиналась настоящая работа! За полночь, а часто и до утра переписывались <...> джазовая музыка популярных зарубежных оркестров, а главное — песенки в ритмах танго, фокстрота и романсов, напетых по-русски эмигрантами из России первой и второй волны. <...> Эта легендарная „музыка на ребрах“ несла в молодежные массы тех лет современную музыкальную культуру — в пику надуманной глупо-наивной, комсомольско-бодряческой, фальшиво-патриотической белиберде».

— Борис Тайгин, участник артели «Золотая собака» / Из книги Рудольфа Фукса «Песни на „ребрах“ — Высоцкий, Северный, Пресли и другие»

Подпольщики перезаписывали западный твист, джаз и рок-н-ролл, в том числе Элвиса Пресли. Импортный винил стоил около 60–80 рублей, а самодельные пластинки продавались по рублю-полтора за штуку — для многих это был единственный способ услышать зарубежную музыку. Но востребованы были не только иностранные исполнители: на рентгеновские снимки записывали запрещенных в СССР Петра Лещенко и Александра Вертинского, цыганские романсы и блатные песни.

Как резали звук на костях?

В отличие от заводского производства, где звук штампуется с металлических матриц, в подпольных студиях использовался метод прямой записи: резец, нагретый электрическим током, вырезал звуковую канавку прямо на поверхности рентгеновской пленки, которая была гораздо мягче винила. Центральное отверстие прожигали паяльником или сигаретой.

Чаще всего материалом для пластинок служили флююрографии, те самые «ребра»: в СССР была развернута широкая программа по борьбе с туберкулезом, и в поликлиниках скапливалось огромное количество снимков, которые нужно было утилизировать как пожароопасные. Медицинские работники отдавали их предприимчивым меломанам практически бесплатно. Вот как вспоминает об этом бутлегер Михаил Фарафанов:

«Я просто приходил в больницу, разговаривал с медтехником и покупал снимки за какие-то небольшие деньги. Пленка могла быть уже проявлена — с черепами или руками, но иногда использовалась и совсем новая, бело-желтая. Запись на ней получалась качественная — резец шел как по маслу. Иногда техники, работавшие в рентгеновских кабинетах, доставали высохшие снимки — на таких хорошей записи было не сделать».

— Из интервью к выставке «Музыка на костях» в музее «Гараж»

Конечно, качество звука на «ребрах» оставляло желать лучшего. Из-за хрупкости эмульсии они шипели и трещали: иногда звуковые помехи — их называли «песок» — были такими же громкими, как сама музыка. К тому же самодельные пластинки быстро изнашивалась: на проигрывателе они выдерживали всего несколько десятков прослушиваний. На патефоне — и вовсе не более пяти-шести.

Опасный бизнес

Практика записи музыку на рентген, запущенная в Ленинграде, быстро распространилась по СССР: подпольные студии звукозаписи появились во многих крупных городах. Помимо рентгеновских снимков, пластинки стали «нарезать» на засвеченных аэрофотопленках и фотографиях. Джазмен Виктор Дубильер вспоминает: «После рентгеновских снимков ... стали появляться студии звукозаписи, причём чуть ли не в каждом городе, особенно на курортах ... А студии звукозаписи сами делали фотографии. Можно было прийти и сказать: «Я хочу свою фотографию на этом письме». И на снимок можно было записать: «Дорогая мама, я тебя поздравляю с днём рождения».

Технология постоянно совершенствовалась. Со временем основатель «Золотой собаки» Руслан Богословский освоил запись на 33 оборота, благодаря которой «ребра» стали служить дольше, а к 1960 году научился изготавливать в домашних условиях твердые виниловые пластинки, практически неотличимые от заводских — для этого потребовались гальваническая ванна и пресс.

Так «Музыка на костях» стала массовым продуктом: студии делали от 500 до нескольких тысяч пластинок в месяц. Эпицентрами нелегальной торговли стали магазины винила.

«Как правило, клиентов я находил возле магазинов пластинок. Любая пластинка стоила рубль (на эти деньги тогда можно было в кафе перекусить). Если брать больше — делал скидку. Зарабатывал по 20–25 рублей, какая-то часть уходила на материал и на запись. Пластинки обычно сворачивались в трубочки. Это было неудобно, и я придумал другой способ: купил чехол из-под теннисной ракетки, обрезал его, вшил молнию — получился футляр, в который помещалось 50–60 пластинок. Прятал футляр под одеждой».

— Михаил Фарафанов, из интервью к выставке «Музыка на костях» в музее «Гараж»

Однако подпольный бизнес был делом рискованным. Создатели «ребер» сталкивались с преследованиями и угрозами, власти давили на них законодательными ограничениям, в 1958 году окончательно запретив любительскую звукозапись. Раз в несколько лет случались даже аресты: было задержано несколько десятков человек, а Богословский и Тайгин получили реальные тюремные сроки.

Контрабандисты сталкивались также с подставными покупателями и грабителями. Виктор Дубильер рассказал «В лесах» об одном таком случае: 

«Как-то меня ограбили с ножом. Сказали так: или вы отдаете нам пластинки добровольно, или получите эту финку под ребро. Но так как у нас ребер хватало уже на этих пластинках, то поэтому мы их безропотно отдали».

Скелеты — в шкаф

К середине 1960-х годов производство рентгениздата начало сходить на нет. Причин было несколько: во-первых, стало проще и дешевле достать западный винил. Во-вторых — появились «легальные» альтерантивы: увеличился импорт пластинок из стран Восточного блока, а также кратно выросло количество советских ВИА и сольных эстрадных исполнителей. Но главное — в СССР наладилось массовое произодство магнитофонов, которые всего за пару лет полностью вытеснили мягкие пластинки.

Долгое время о «музыке на костях» знали только непосредственные участники событий. Первыми, кто всерьез обратил внимание на эту тему, стал лондонский проект X-Ray Audio, причем случайно. В 2012 году музыкант Стивен Коутс был на гастролях в Петербурге и наткнулся на блошином рынке на рентгеновский снимок со звуковой дорожкой. «В нём была такая призрачная красота, что я стал выяснять, что же это такое», — вспоминал он позже в интервью «Гаражу».

Знакомство с легендарным ленинградским бутлегером Руди Фуксом открыло Коутсу целый мир. Он начал активно изучать советский рентгениздат, обнаруживая новые записи и знакомясь с людьми, которые делали и распространяли эти пластинки. В итоге у музыканта возникла идея начать оцифровку сохранившихся артефактов и создать их архив. В 2015 году проект выпустил книгу X-Ray Audio: The Strange Story of Soviet Music on the Bone.

Кульминацией многолетней работы проекта стала выставка, прошедшая в московском музее «Гараж» в 2017 году. На ней были представлены пластинки, фотографии и звукозаписывающее оборудование, на экранах показывали видеоитервью с бутлегерами, а в одном из залов создали инсталляцию, воссоздающую атмосферу подпольной студии. Проходили также музыкальные выступления, которые записывались на рентгеновские снимки в реальном времени с помощью послевоенного рекордера. Зрители могли увидеть, как работает технология, которая полвека назад позволяла обходить государственную монополию на звук.

В интервью «Гаражу» Стивен Коутс размышлял:

«Одна-единственная песня могла быть настолько важной, что люди прилагали огромные усилия, чтобы раздобыть ее запись. То, что многое было запрещено по идеологическим причинам, повышало ценность музыки. Сегодня мы не испытываем никакого дефицита музыки... Но вероятно, сегодня ни одна песня не может значить так много, сколько она могла значить в Ленинграде в 1949 году».