Толкать сюрреализм через инстанции. Кто, как и зачем сохраняет советские мозаики?

Посреди поля на окраине подмосковного коттеджного поселка стоит морской контейнер. Внутри — планшеты с советскими мозаиками, двести квадратных метров. Из стопки справа виднеется птица, слева выглядывает чья-то голова. Все мозаики потемневшие, блеклые — их еще не чистили. Это половина коллекции предпринимателя Максима Полкунова. 

Максим — один из немногих коллекционеров советских мозаик. Предметы для своей коллекции он достает иногда буквально из груды мусора или из-под ковша экскаватора.

— В России по оценкам разных исследователей от 7 до 15 тысяч советских мозаик, — говорит Максим. — В истории было всего два периода, когда было создано столько — во времена Советского Союза и Римской империи. Причем советских, судя по всему, даже больше. Период с начала 1960-х до конца 1980-х — уникальный, буквально за несколько десятилетий случился такой художественный всплеск, который едва ли когда-то удастся повторить.

Сегодня многие советские мозаики и росписи спасены усилиями инициативных групп и волонтеров — например, мозаика в Питкяранте или панно вокзала в Саратове. Но чаще мы читаем об утратах. Только за прошлый год — мозаика в Ледовом дворце в Ижевске, фонтан в Уфе, панно на ДК в Павловском Посаде.

В чем ценность советских мозаик? Насколько сложно их спасти? И что они могут дать современным горожанам? «Региональный аспект» и «В лесах» поговорили с коллекционером, активисткой, искусствоведом и мозаичистом, чтобы разобраться в судьбе советского монументального наследия.

«Пелевинщина какая-то»

Максиму Полкунову чуть за тридцать, он бодрый, улыбчивый, владеет небольшой сетью маникюрных салонов, ездит на золотом BMW. Мозаиками увлекся год назад: увидел дома у основателя «Додо пиццы» Федора Овчинникова советскую мозаику на стене и понял, что хочет так же. Приценившись, решил, что покупать не будет. Подумал: «Наверное, люди как-то достают это. Ну и чем я отличаюсь?».

Свою первую мозаику Максим нашел быстро. По открытым источникам выяснил, что в десяти минутах ходьбы от его дачи есть заброшенный пионерлагерь. Там действительно обнаружилась мозаика — в плохом состоянии и выложенная по стеклоблокам, с которых ее очень сложно снять аккуратно.

Четыре раза Максим совершал вылазки в лагерь.

— Как-то мы с товарищем пришли туда в сумерках. Пошел дождь... И вот мы стоим, поливаем стену кислотой, чтобы как-то разъесть раствор. И я понимаю, что ситуация уже явно вышла из-под контроля, а мозаика все равно не отходит.

Через полгода друзья нашли способ — отсоединить мозаику от стекла с помощью парогенератора. Но в заброшенном пионерлагере нет ни электричества, ни воды, поэтому пришлось тащить не только парогенератор, но также воду, из которой можно пар сгенерировать, и обычный электрогенератор.

— И мы идем по лесу с генератором, который весит почти сто килограмм, потные, мокрые, но, в общем, довольные. Залезаем в разрушенное здание и понимаем, что кто-то там уже побывал. И больше нет ни стеклоблоков, ни мозаики.

Увлечение мозаиками стало для Максима неожиданным поворотом. Он предприниматель, бывший топ-менеджер и, как сам говорит, ничего тяжелее макбука в жизни не поднимал. Теперь же освоил строительные инструменты и технику демонтажа, погрузился в химию.

Мозаики он находит с помощью OSINT: использует продвинутый поиск по фотографиям, смотрит панорамы на Яндекс-картах, мониторит сайты о продаже недвижимости. Когда находит панно — либо забирает из «заброшек», либо выкупает. Если мозаика уже начинает подгнивать и собственник частный, есть вероятность, что отдадут бесплатно.

Увлечением Максима проникся и тесть, Геннадий Николаевич, бывший бригадир монтажников. Недавно вышел на пенсию, переехал на дачу и думал, чем бы заняться — а тут зять «заболел» мозаиками и стал свозить их в сарай. Геннадий Николаевич помогает в демонтаже, чистит, перебирает, реставрирует. Вместе с Максимом они съездили в Гжель на мастер-класс на фарфоровом заводе, там научились изготавливать чипы — мелкие элементы, из которых складывается мозаика: без собственного производства некоторые полотна просто не отреставрировать. Потом закупили печь для обжига, теперь учатся делать плиточки ровными.

В будущем Геннадий Николаевич мечтает выложить что-то свое.

— Благо спонсор у меня есть, — говорит он про зятя. — Спонсор Советского Союза. Я его все спрашиваю — когда ты разоришься уже наконец? Берёт и волокёт, волокёт всё.

Другие участники этой стихийной реставрационной артели — друг Максима демонтажник Дима, рабочий Тулкин, подросток Крис и пенсионер Петр Петрович. Тулкин иногда помогал со строительством на участке Геннадия Николаевича и как-то обмолвился, что занимался реставрацией. Петр Петрович — дачный сосед и приятель. А для Криса мама искала подработку на лето через чат поселка, и Максим пригласил его присоединиться.

Одна из мозаик, уже расчищенная и восстановленная, занимает теперь стену в дачном сарае. Это фрагмент огромного панно высотой в десять метров, где изображены девушка и молодой человек.

— Наверное, это самый богато украшенный сарай во всем Подмосковье! — шутит Максим.

Эту мозаику Максим нашел по фотографиям в Дзене. Выяснил, что находится она на заводе в подмосковном Дмитрове, поехал туда. Дальше была сложная операция: попасть на территорию завода, найти мозаику, убедиться в ее существовании и оценить состояние. Для этого Максим притворился потенциальным арендатором. Потом вышел на собственницу. Та сперва сказала, что мозаику они не отдадут — якобы нужна для защиты кирпичных стен. Но Максим настаивал.

— Я немножко «сталкерил» ее, если честно. Звонил и уговаривал. Она перестала брать трубку. Я начал писать в Ватсапе и объяснять, что мозаика гниет, чипы осыпаются. Если панно находится на улице, и отходит один чип, то остальные на несколько сантиметров вокруг обречены. Это как кариес.

В декабре прошлого года мозаику все же отдали. Но так везет не всегда. В поселок имени Цюрупы Максим опоздал буквально на пару месяцев — там сносили одну из фабрик, и панно со стены просто выбросили, вместе со строительным мусором. Коллекционеру ничего не оставалось, кроме как погрузить более-менее целые фрагменты и сбитую смальту в свой золотой BMW и увезти в дачный сарай. Эти осколки — вроде запчастей, пригодятся при ремонте других мозаик.

— Это пелевинщина какая-то, — говорит Максим о своих поездках. — Бывает, ты знаешь, что есть мозаика, которую нужно приехать и забрать, но не знаешь точно, где здание. И просто ездишь по каким-то очень странным местам, в поисках очень странного объекта, и понимаешь, что это сюрреализм абсолютный: едешь непонятно куда, непонятно зачем, забирать то, что никому не нужно, и нужно только тебе. Но ты едешь, тут какие-то цыгане, там коровы, разрушенные здания, покосившиеся бараки... А где-то внутри — сокровище, которое собирали до тебя 50 лет назад, вкладывали душу, а сейчас оно разрушается.

Два больших панно 1967 года художника Константина Аксенова на ДК в Павловском посаде, разрушенные в июле этого года, Максим тоже пытался спасти. Написал в администрацию. Потом еще раз. Потом нашел во ВКонтакте мэра, написал ему. Реакции не было. Затем местные журналисты свели коллекционера с администрацией района. Там предложили забрать мозаики на временное хранение — ДК должны были снести, на его месте устроить парк, и они могли бы его в будущем украсить. Максим согласился, но через три недели Дом культуры просто разрушили. Вместе с панно.

— Вы спрашиваете, нужно ли мозаики оставлять в оригинальном интерьере или забирать. Иногда стоит вопрос, нужно ли их забирать или нужно смотреть, как их сломают на твоих глазах, — комментирует Максим.

Коллекция Полкунова насчитывает 400 квадратных метров мозаик. Когда планшеты перестали помещаться в сарай, пришлось купить соседний участок и поставить на нем морской контейнер — теперь часть хранится там. Рядом Максим начал строить здание, которое называет «Домом мозаики». Предприниматель планирует разместить там небольшую экспозицию и реставрационную мастерскую. Помимо коллекционирования, он создал Фонд «Советская Мозаика», нанял искусствоведа, бывшую сотрудницу Эрмитажа, и копирайтера. Теперь они проводят исследования по советской мозаике и публикуют просветительские статьи на сайте. Все это, конечно, требует времени и денег.

— Деньги иногда заканчиваются, и выбираешь между отпуском для семьи и какой-то новой неведомой партией мозаик, — признается Максим.

— Не знаю, чем это закончится. Я вам сразу сказал, что история уже вышла из-под контроля.

«Вы случайно нимб буденовцу не приделайте»

В мастерских Комбината монументально-декоративного искусства тихо, но работа кипит: художницы выкладывают мозаику для одного подмосковного храма. Сроки поджимают — надо успеть к празднику Рождества Богородицы.

Перед художницами груда коробочек с колотым стеклом — смальтой. Они выбирают кусочек нужного оттенка, обрезают до нужной формы и прикрепляют на раствор.

Производство смальты — ремесло трудоемкое, им занимаются специалисты-смальтовары. В России они наперечет, но все варят полную палитру: по полтора десятка оттенков каждого цвета. Мозаичисты знают, где какой цвет лучше покупать. Например, яркий красный, белый и черный — это в Петербург, там традиция не прерывалась с дореволюционных времен, стекло отлично блестит. А для восстановления советских панно нужно искать советскую смальту — благо после распада СССР ее залежи сохранились на складах худучилищ.

Комбинат монументально-декоративного искусства в московском Перово был одним из главных центров производства мозаик в СССР. Отсюда они разъезжались по всей стране: одни украсили столичное метро, другие оказались на фасадах сельских ДК, на стенах заводов, поликлиник и колледжей.

— Раньше тут был мозаичный цех. Художники работали, как на заводе, — рассказывает Максим Харлов, председатель Союза Художников-Мозаичистов, стоя посреди огромного зала с пятиметровыми окнами. Сейчас большую часть времени здесь хранят объемные работы и инсталляции.

— За стенкой был зал художественных советов, — продолжает Харлов. — Художники-монументалисты подавали туда свои эскизы, худосоветы их одобряли или нет. А дальше работали совершенно другие люди — скажем, неудачники, кому повезло чуть меньше, чем крутым монументалистам, хотя они тоже с полноценным образованием. Они уже выкладывали мозаику по эскизу.

По словам Харлова, система была отлаженной. В год выпускали ровно столько художников, сколько было необходимо Художественному фонду СССР. Если заказов на мозаики становилось больше, значит, «Суриковка» открывала новые учебные места, а комбинат в Перово — вакансии.

Больше всего заказов было перед Олимпиадой-80. В 1970-м СССР только предлагал свою кандидатуру для проведения Игр, а худкомбинаты уже начали готовить монументалистов, чтобы украсить мозаиками всю страну. Мозаичисты тех десятилетий, по словам Харлова, пользовались относительной свободой художественного самовыражения.

— Наши коллеги Рогов, Крестовский и Богданов — очень известные церковные мозаичисты — сейчас делали реставрацию панно в Барнауле. Там на здании ФСБ мозаика с изображением буденовца в образе Георгия Победоносца. Автор явно на древнерусское искусство опирался, совпадение иконографии процентов 95. То есть: при всем давлении он мог выразить себя в мозаике таким образом. Мы [сейчас реставраторам] говорим: «Вы случайно нимб [буденовцу] не приделайте».

Харлову около пятидесяти, и его карьера пришлась уже на постсоветские годы. Спрос на монументальное искусство за это время резко упал, новых заказов практически нет, только церковные — или реставрации.

— Нынче малознаменитый художник всю свою жизнь может просто зарабатывать на пожрать. Какая тут свобода, простите. Он бы и рад подумать о чем-нибудь левацком, но некогда. Так что свобода... Железный занавес сменился золотым. Вот и вся разница. Золотой хуже.

Советский «тяп-ляп»?

— Советское производство искусства позволяло толкать через все эти контрольные инстанции очень оригинальные вещи — абстрактные, сюрреалистические, какие угодно, — развивает размышления Харлова искусствовед и гид Валерий Долженко.

Так случилось, например, в подмосковном Протвине, наукограде физиков-ядерщиков, когда там решили украсить мозаикой Дом культуры «Протон». Элеонора Жаренова, ученица Александра Дейнеки и одна из главных советских мозаичисток, вспоминала, как в 1967 году привезла туда два эскиза мозаики — фигуративный и абстрактный. Обсуждать их с художниками было поручено молодому физику Сергею Полетаеву.

«Посмотрев на эскизы, ученый стал говорить об искусстве. Мы удивились тому, что он, хоть и физик, очень хорошо разбирается в нем: даже упомянул Жоана Миро, которого в то время не каждый художник знал. И остановился на втором [абстрактном] варианте, который и был исполнен», — рассказывала Жаренова.

Так на фасаде ДК «Протон» в Протвине появилась мозаика, в самом деле вдохновленная полотнами Миро.

Такое творческое сотрудничество художника и заказчика не было редкостью, считает Долженко. Но самые новаторские произведения зачастую оставались — и остаются — непонятыми зрителем.

— Я с этим постоянно сталкиваюсь, когда туристов вожу. Вот мозаика Бориса Милюкова в [беларуских] Барановичах на Дворце культуры. Работа очень оригинальная — сложно поверить, что такое было возможно в Советском Союзе и за государственный счет. Выдающийся мастер с собственным почерком, прекрасно знавший западное искусство своего времени. А люди часто не понимают: «Он что, рисовать не умел? Да это каждый ребенок накорябает. Что это вообще за страшное такое?»

Когда показываешь туристам «первоклассные вещи, мимо которых невозможно пройти», все равно «треть автобуса не встает и не выходит», если эти вещи были сделаны в советское время:

— Потому что советское — оно все прокаженным каким-то кажется. Вот усадьбы, церкви, музеи с живописью — другое дело, а этим — просто стыдно интересоваться.

Конечно, не все советские мозаики — шедевры. Производство было дорогостоящим, а заказчики нередко хотели сэкономить. Добывали где-нибудь керамическую плитку, выдергивали преподавателя черчения и говорили: «Забацай нам что-нибудь», объясняет Долженко.

— Человек рисовал эскиз или даже сам выкладывал. Качество получалось никакое. Такое же посредственное качество поставляли молодые художники. Потому что уже в 1970-е годы заказчики увидели, что государство спонсирует и поощряет масштабные монументальные проекты. В результате спрос был таков, что студенты, едва отучившись, еще не набив руку, сразу получали большие заказы за большие деньги.

Мозаика превратилась в род народного творчества, подтверждает Харлов:

— Не всякий человек может сделать высокопрофессиональную вещь. А творчества и мозаики хочется всем. Народное искусство — цветочки, зверюшки, не все хорошо нарисованы, да и не надо, как народ нарисует, так и хорошо. Тот же самый принцип был с мозаикой, к позднему советскому времени эта культура ушла в массы.

По словам Долженко, низкое качество большинства мозаик признавалось уже тогда. Поэтому закономерно и отчасти справедливо, что сегодня для многих мозаики — «советский тяп-ляп», который едва держится на стене и не заслуживает ни сохранения, ни внимания.

Впрочем, если мозаика — важная часть личной и городской памяти, ее шансы выжить значительно повышаются. Так, например, происходит в одном из карельских городов.

«Это не советский пережиток, а важная часть памяти»

В самом центре карельской Питкяранты, на фасаде Дома культуры, сверкает мозаичное панно «Калевала», созданное в 1975 году. Мозаика, выполненная из смальты и природного камня, изображает некоторые сцены карело-финского эпоса «Калевала» и его героев: Вяйнямёйнен с гуслями-кантеле, Ильмаринен с молотом, Лемминкяйнен с мечом. ДК стоит на холме напротив мэрии, и мозаика видна почти из любой точки города. В заводском поселении на семь тысяч жителей с типовой застройкой это изображение — одна из немногих достопримечательностей.

— Панно не несет в себе какой-то политической нагрузки, оно не создано по госзаказу, это не «Мир, труд, май», — рассказывает Наталья Кузьмина, архитектор-реставратор родом из Питкяранты. — Просто была директор ДК, которая хотела, чтобы все в городе было красиво. И нашелся художник, который чуть ли не бесплатно выложил мозаику.

Мозаика давно начала осыпаться, а год назад появились слухи, что городские власти хотят ее демонтировать при реконструкции ДК. Тогда Наталья собрала инициативную группу, которая начала работать с директором Дома культуры и администрацией: объяснять, какая это ценность, искать реставраторов и меценатов. Создали группу во ВКонтакте «Сохраним панно «Калевала» в городе Питкяранта».

— Мы думали, будет с десяток заинтересованных участников, которые понимают ценность панно с точки зрения искусства, — вспоминает Наталья— Но подключились все: и молодые, которым это вообще не должно быть интересно, и пенсионеры, — все поколения. Для всех это панно связано с детством, юностью, потому что мы ходили на занятия в наш Дом культуры, на дискотеки, на концерты, и все без исключения фотографировались на его фоне.

Сегодня группа проекта в ВК насчитывает более полутора тысяч человек. Активистки собирают средства и готовятся начать реставрацию. Чтобы привлечь внимание к проекту, они уже сняли мини-фильм про панно, сделали мерч с Лемминкяйненом, запустили фандрайзинговую коллаборацию с форелевой фермой «Приладожье», создав для нее тематические стаканчики, проводят конкурсы на лучшее видео о мозаике и встречи с жителями.

История получила резонанс, и в Питкяранту приехал московский реставратор Богдан Лавриненко. Командировку обеспечил фонд «Внимание» — одна из немногих российских организаций, которая занимается восстановлением советского монументального искусства.

— Мозаика выглядела сильно разрушенной. Мне, например, казалось, что ее придется пересобирать с нуля. Но Богдан сказал: нет, она подлежит реставрации, — рассказывает Елена Чернышева, директор фонда.

Это уже четвертый мозаичный проект «Внимания». До этого фонд работал в Ростове-на-Дону, где вместе с активистами Том Сойер Феста спасал мозаичные панно и фонтан. Все началось в 2020-м, когда координаторка ростовского Том Сойер Феста Дарья Максимович предложила почистить мозаику «Рыбка и волна».

— У ростовской команды [фестиваля] есть шутка, что каждый год Даша ищет что-то попроще. А в итоге все превращается в очередной эпичный проект, — смеется Елена.

Жители Ростова-на-Дону относились к этим мозаикам как к фону — «советскому кринжу». Но со временем отношение менялось, утверждает Чернышева:

— Люди начали вспоминать: я тут гулял в детстве, сюда водили за мороженым. И выяснилось, что это не устаревший советский пережиток, а важная часть их памяти. Есть какие-то знаковые вещи, которые мы помним, и когда они исчезают, испытываем тревогу, ощущение небезопасности.

Реставрация мозаик сложна технически: она требует обследований, зондажа, демонтажа, очистки от слоев краски, которой мозаику любят покрыть коммунальщики. Часто раствор, на котором собирали мозаику в советские годы, оказывается не очень крепким, и тогда ее надо снимать целиком и пересобирать на новом основании. Но это все равно лучше, чем уничтожать старое и создавать на его месте что-то заново, считает Елена.

— Восстановление — это не «выложить заново», а сохранить оригинал, авторскую работу 1970-х. Это трудоемко, но иначе теряется суть.

Фонд «Внимание» готов финансировать проекты в любой части страны, когда заявки с просьбой помочь приходят от людей, которые сами включены в процесс: «Мы не ремонтируем за кого-то. Мы поддерживаем тех, у которых есть внутренняя мотивация и локальный актив». В Питкяранте, по словам Елены, именно такой случай — «очень заряженные активистки».

Для Натальи Анищенко и Натальи Кузьминой участие в этой истории — не просто профессиональная миссия.

— Это наша родина, — объясняет Анищенко. — Мы не хотим, чтобы мозаика была утеряна. Сейчас мы все начинаем вспоминать, кто мы. А это панно — часть нашей истории. У нас как будто у всех открылись глаза.

Новый способ увидеть город 

«Новым способом видеть» стали мозаики и для Ксении Шефер, 29-летней художницы и визуализатора из Великого Новгорода. У этого города множество известных символов: храмы-объекты ЮНЕСКО, берестяные грамоты, а под землей — шесть метров культурного слоя. Казалось бы, на фоне фресок Феофана Грека советские мозаики неизбежно блекнут — но именно их судьба встревожила Ксению.

Все началось почти случайно четыре года назад. Она работала дома за компьютером, любила параллельно что-то слушать про архитектуру, путешествия, урбанистику. И как-то наткнулась на видео про мозаики. Узнала, что в других городах их восстанавливают. Стало интересно: а есть ли такие объекты в Новгороде?

Оказалось — есть, и десятки, только найти их не так-то просто. Ксения начала собирать информацию в соцсетях, просила людей делиться адресами, потом пошла фотографировать — раньше эти объекты никто не снимал.

— Для меня это был квест, новое путешествие, — рассказывает Ксения. — Ты живешь в городе и думаешь, что знаешь его наизусть, что был в каждом историческом объекте, каждую церквушку обошел, каждый кусочек отрисовал и сфотографировал. Мозаики стали для меня порталом, новым способом увидеть город.

Среди любимых Ксения называет мозаику с Айболитом в бывшей детской поликлинике, где сейчас размещается музыкальная школа. Это связано с воспоминаниями из детства: похожая мозаика была в другой детской больнице, там она не сохранилась, но девушка до сих пор помнит, как она маленькая стоит и водит по ней рукой.

Весной 2025 года одна из находок Ксении — мозаика-диптих Анатолия Завьялова на стенах строительного колледжа — оказалась под угрозой. По замыслу художника, «Строители старого и нового города» должны были подчеркнуть преемственность между поколениями. Но в колледже панно просто зашили утеплителем, поверх которого собирались установить вентфасад.

— Я очень расстроилась. У Анатолия Завьялова оставалась то ли две, то ли три работы на всю область, остальное давно уничтожено. Стала активно защищать эту мозаику, рассказывать в соцсетях, писать. У меня была цель отстоять ее — и ее не стали закрывать, хотя сильно продырявили вентфасадными креплениями. Сейчас вентфасад обрамляет мозаику, — рассказывает Ксения.

Во время кампании она увидела, что горожане поддерживают ее. Тогда вместе с урбанисткой Юлией Ксения решила создать группу во ВКонтакте, посвященную мозаикам Великого Новгорода и области. В ней пока менее двухсот подписчиков, но когда она появилась, люди начали предлагать помощь, присылать адреса, просить провести экскурсию или поделиться информацией. В итоге Ксения собрала полную карту объектов, которых оказалось значительно больше, чем она предполагала, и сейчас готовит публичные лекции о мозаиках.

— Новгородцам важно сохранять наследие, но пока не это, не советское. Даже старинные дома, даже усадьбы XVIII века еще не дошли до повестки дня. Реставрируют в основном церкви. А мозаики интересуют только стариков-художников, которые тут работали, и современных ребят, — говорит Ксения.

Главная проблема с сохранением мозаик — их статус. Точнее, его отсутствие. В Новгороде, например, ни одна мозаика не внесена в паспорта зданий, ни одна не признана объектом наследия.

— По документам они просто не существуют, — переживает Ксения. — Их можно сбить — и по закону никому ничего за это не будет. Объект могут защитить только активные горожане. Ситуация, я бы сказала, катастрофическая.

Искусствовед Валерий Долженко тоже считает, что интерес к мозаикам растет, но проблему их сохранения пока решить не удалось.

— В каких-то сферах защиты наследия перелом уже случился. Возьмем деревянное наследие Севера: буквально на наших глазах, году примерно в 2019-м, стали сохранять и консервировать больше, чем терять. В последние годы мы никаких болезненных утрат не понесли: ничего не сгорело, не развалилось, не сгнило. Это усилия государства и в первую очередь гражданского общества, волонтеров. Множество проектов, огромный интерес, огромные ресурсы вкладываются. С советским монументальным наследием все пока не столь оптимистично, тренд не переломлен, каждый год мы очень многое теряем.