«Святые есть, а признанных тел нет». Почему спор об останках Николая II не заканчивается?

Жанна, добрый день! Казалось бы, в истории убийства Николая II и его семьи давно можно поставить точку: останки нашли, ДНК-экспертизы подтвердили их принадлежность царской семье. Но Русская православная церковь до сих пор не признает их подлинными, а споры о возможной подмене продолжаются. Почему эта тема остается такой болезненной для современной России? 

Я бы не сказала, что она одинаково болезненна для всей современной России. Многие почти ничего об этой истории не знают. Но для тех, кто вовлечен, вопрос об останках оказывается способом говорить о гораздо более масштабных вещах: о революции, советском прошлом и отношении к ним, о легитимности власти в советское время и в современной России. О вине: о том, кто виноват в том, что случилась революция, кто виноват в красном терроре. О покаянии и об исторической преемственности.

На самом деле первое открытие захоронения царской семьи случилось еще в 1970‑е годы. Но второе, в 1991 году, было частью большого движения — во время Перестройки и потом — по пересмотру истории, по наведению порядка, что ли, в советской истории. 

Захоронение царской семьи нашли геолог Александр Авдонин и режиссер Гелий Рябов под Екатеринбургом летом 1979 года. Они провели собственное расследование по архивам, но, найдя кости, не смогли точно идентифицировать их и закопали обратно. В 1991 году останки вновь раскопали по их наводке и в 1998-м перезахоронили в Петропавловском соборе в Петербурге. 

Наведению порядка именно в советской истории? 

Прежде всего это было про репрессии. Про ту историю, которая связана с травмой, с болью, с убийствами. Вот есть погибшие люди, а кто виноват? Давайте читать архивы, давайте вскрывать массовые захоронения, давайте как‑то восстанавливать справедливость! 

Тогда казалось, что готов понятный сценарий: останки жертв большевистского террора находят, идентифицируют и торжественно хоронят, в случае с царской семьей — в Петропавловском соборе в Санкт-Петербурге. Это произошло в 1998 году, сам президент Ельцин приехал на похороны, и это символически должно было завершить советскую эпоху. Именно так Ельцин и его команда представляли захоронение останков Романовых — как покаяние, примирение и восстановление исторической справедливости. Но этот сценарий не сработал. 

Русская православная церковь канонизировала царскую семью, но не признала похороненные в Петербурге останки подлинными. В итоге святые есть, а признанных тел, мощей нет. Этот спор не только о том, чьи это кости —— он о том, закончилась ли революция как историческое и моральное событие, подведен ли итог, можно ли провести четкую границу между имперским, советским и постсоветским временем, или современная Россия продолжает одновременно и имперские, и советские проекты. То есть история с останками, с их захоронением и одновременно незахоронением, сохраняет вопрос об историческом разрыве открытым. 

Повторю еще раз, что для значительной части общества это периферийный сюжет в современной жизни. Но для определенных церковных, монархических, экспертных, региональных сообществ он чрезвычайно важен. Спор об останках продолжается десятилетиями, и эта долговечность, конечно, требует объяснения.

Расскажите подробнее о сторонах в споре об останках Николая II. Вы писали, что это две принципиально разные системы аргументации. 

Я в одной своей работе называю одних историческими оптимистами, а других — духовными реалистами. Важно, что это не партии с лидерами, а именно две позиции, два стиля аргументации, как вы замечательно сформулировали.

К историческим оптимистам относились люди круга Ельцина, которые издали, в частности, документы, связанные с расследованием убийства царской семьи. Сейчас исторические оптимисты считают, что правду о преступлениях прошлого можно и нужно установить через архивы, расследования, экспертизы, публичное признание ответственности. После этого возможны покаяние и достойное погребение останков не только Романовых, но и всех, кто был убиен, и переход, возможно, в более справедливое будущее. То есть они говорят: давайте похороним наших мертвецов достойно, и после этого мы сможем — они этот термин употребляют — «перевернуть страницу истории» и двинуться в будущее. А до этого момента мы как бы застряли, находимся в позиции между временами, или, можно сказать, в лиминальном периоде, — конечно, они эти слова не используют, но именно это имеют в виду. 

Для исторических оптимистов признание останков — это не мелкая церковная процедура, это символическое завершение Гражданской войны и советского насилия. Для них историческая правда должна быть установлена, названа, и тогда тема в некотором смысле будет закрыта. Тогда мы переводим наших мертвецов, которыми пренебрегли, в новое символическое состояние — не как призраков, а как предков, — и они занимают определенное и понятное место в нашем представлении о мире. 

Эти люди, исторические оптимисты, представляют устройство времени как направленное вперед: устанавливаем правду, каемся, называем виновных... дальше происходит национально‑гражданское примирение и начало новой жизни, которая будет лучше, чем та, в которой мы находимся. Для них установление подлинности останков очень важно; они верят в науку, в генетические экспертизы, проводят их снова и снова, и у этих людей нет никаких сомнений, что останки, найденные под Екатеринбургом, действительно принадлежат Романовым, их врачу и прислуге.

Другая аргументация может быть названа логикой духовного реализма. Духовные реалисты считают, что видимая история — это не только политика. Что есть еще и сакральная история, которая доступна только людям, обладающим духовным зрением. Для них реальность устроена глубже, чем предполагает наука. Смерть царя и его семьи для них — не просто убийство, а ритуальное событие, изменившее судьбу России. 

Духовные реалисты размышляют не про историю, а скорее про миф, про такой сакральный нарратив, который все объясняет. Эти люди не обязательно отвергают науку вообще, они вполне современные люди — кроме, может быть, некоторых. Но они считают, что наука отвечает не на тот вопрос. Генетика может определить биологическое родство между людьми, но она не может установить святость, смысл жертвы или действие Божьего промысла. У меня была собеседница, которая говорила: «Понимаете, нельзя быть святым на 99%» — а генетическая экспертиза всегда говорит, что совпадение есть на 99 и сколько‑то процентов, но никогда на 100. И это, мне кажется, очень яркое объяснение этой другой логики. 

Для духовных реалистов истина открывается через религиозный опыт, правильное, с их точки зрения, чтение событий и поиск связи между ними — через пророчества, через иконы, через особого рода литературу, которую они читают и распространяют в своих сетях. Для них время — это не движение к новому этапу, а продолжительное ожидание восстановления. В интервью с такими людьми этот режим описывается как желательное пребывание в промежуточном состоянии. Все религиозные люди, как правило, ожидают конца света — но апокалипсис сейчас как будто отложен. Вместе с ним откладывается и нормальное историческое развитие.

Смотрите, что получается: и исторические оптимисты, и духовные реалисты говорят, что мы находимся в безвременье, в периоде без истории, но у причины и смыслы у этого периода для них разные. Исторические оптимисты хотят установить правду, чтобы история могла продолжиться. А духовные реалисты считают, что подлинная история уже раскрыта сакрально, просто мир отказывается ее признать. То есть для них убийство царя, революция и все, что произошло потом, — это события одного сакрального порядка, такого же уровня, как библейские события. Для них, в каком‑то смысле, истории нет, потому что она все время при нас. 

И все же, почему духовные реалисты не могут признать останки? 

Потому что исторические оптимисты и духовные реалисты, говоря про останки, задают разные вопросы. Одни говорят: «Это точно Николай Александрович Романов, сын такого‑то, родился тогда‑то, умер тогда‑то», а другие: «Это точно святой». Для них суть не в том, те ли это останки. Суть в том, что этот вопрос вообще нельзя задавать, он не валидный.

То есть даже если существуют какие‑то другие останки Николая II, для духовных реалистов их поиск все еще не будет иметь никакого смысла? 

Я так понимаю, да. Потому что важно не то, что это за останки, а какое значение смерть Николая II имеет для России. Поясню здесь немножечко, что важно для признания мощей. В первое время после революции, особенно в 1918 году, была большая пропагандистская кампания, когда большевики и сочувствующие им товарищи приходили в монастыри, например, в Александро‑Невскую лавру, и публично вскрывали гробницы святых: показывали, что там как бы и тела‑то нет, значит, что‑то неправильно. Они так сражались с церковью. Но интересно даже не это. Интересно, что происходило потом, когда закончился атеистический Советский союз. Пошла обратная волна, волна возвращения мощей из музеев, запасников обратно в публичное церковное пространство.

Как это происходило? Находят коробку с какими‑то костями, не подписанную, и думают: «А, Александр Невский? Ну точно же он!». И дальше возникает аргументация, почему это он. Возникает история о том, что останки стали благоухать, о том, что они как бы пригласили к себе тех, кто нашел эту коробку, что останки сказали: «Да это же я!». То есть для установления идентичности мощей достаточно было просто решения церкви. Консенсус есть, и все. Не было ДНК‑экспертиз, и другие экспертизы были не так нужны. Поэтому логика «смотрите, это такой‑то человек, вот его паспорт, и поэтому мы можем сказать, что это именно его останки» здесь не работает. Она и раньше не работала, понимаете? 

Есть несколько уровней. Один из них — историко‑церковный: часть [белой] эмиграции, где началось почитание Николая II, исходила из выводов следователя Соколова, что тела царской семьи полностью уничтожены. Появление останков разрушает эту сложившуюся конструкцию. Теологический уровень: Николай — не просто убитый, а помазанник Божий, жертвенная фигура, его тело нельзя свести к костям. Он настолько свят, что говорить о его физическом теле неуместно, неприлично и кощунственно. Морально-политический уровень: признание останков означало бы признание права государства и науки определять истину, а для критически настроенных активистов эти институты — часть мира лжи. 

Мы немного абстрактно говорим про этих исторических оптимистов и духовных реалистов. Можно ли составить портрет этих людей: кто они, с какими сообществами связаны? 

Это довольно сложно. Я бы сказала, что исторические оптимисты — это люди, связанные с точным знанием. Это скорее люди, которые работают в музеях, или которые относятся к сообществу поисковиков, это юристы, которые были включены в расследование дела, — то есть люди, чьи профессиональные компетенции связаны с голой правдой, с установлением фактов. 

В то время как духовные реалисты — скорее будут люди религиозные, но могут быть и исключения. Это люди, у которых есть интерес к мистическому, к духовному опыту. Где они могут быть? В самых разных местах. Духовных реалистов много, они концентрируются вокруг мест почитания Николая II и его семьи в Екатеринбурге. 

Но нельзя сказать, что граница проходит по линии принадлежности или отсутствия принадлежности к Русской православной церкви. Среди исторических оптимистов есть люди вполне верующие, например, Сергей Чапнин, который был главным редактором «Журнала Московской Патриархии». Он сказал, что останки царской семьи — подлинные, и был поражен, что церковь отказалась их признавать.

Соответственно, эти позиции никак не институционализированы, никаких организаций нет? 

Нет, это ни в коем случае не институционализировано.

Есть одна группа, которую называют «царебожники» — те, которые считают, что царь Николай II не просто был принесен в жертву в результате заговоров, а сам, как Христос, пошел на эту Голгофу. Это была его осмысленная жертва, чтобы спасти русский народ и все человечество. Но сказать, что царебожники — это партия, нельзя. Это люди, которые разделяют определенные идеи. И важно, что сама идея о том, что Николай II — это царь‑искупитель грехов русского народа, разлита в широкой православной культуре.

Есть ли риск, что позиция духовных реалистов будут использована Русской православной церковью? Для их мартирологической концепции как раз характерно, что акцент делается на жертвенности, а не на обличении советского террора. 

Да, такой риск есть. Проект канонизации новомучеников изначально исходил от зарубежной церкви [Русской православной церкви заграницей] в 1981 году, но внутри РПЦ тоже поддерживался. Его готовили через дотошную архивную работу. Со временем идея признания исторических фактов и поиска виновных уходит, остается только идея жертвы. Православный дискурс устроен так, что мученики становятся святыми именно через страдания. В этой логике мучители как бы выполняют волю Господа и их трудно обвинять.

Вы проводите параллель между останками царской семьи и телом Ленина в Мавзолее. Что их объединяет? Это сопоставление кажется вымученным, странным, но если посмотреть на него под другим углом, то можно обнаружить, что два этих тела как будто помогают обществу ответить на один и тот же вопрос. 

На первый взгляд, это противоположные тела. Ленин — основатель Советского государства, чье тело сохранили и выставили в центре столицы, в символическом центре страны. Николай II — жертва революции, чье тело скрыли, затем нашли и перезахоронили. Но политически их истории сближаются. Ни одно из этих тел не помогло провести окончательную границу между советским прошлым и постсоветским настоящим. То есть оба они помогают современным людям думать — или отказываться думать — об истории.

О наследии и о преемственности, об истории как о чем‑то завершенном? 

Да. Ленин продолжает занимать странное положение: его тело сохраняется, но оно при этом политически забыто. Это удивительная штука. Да, оно есть на Красной площади, но никакие государственные ритуалы, насколько я знаю, не совершаются. 

Николай, наоборот, физически отсутствует как общепризнанный святой объект — его останки захоронены, но не признаны церковью как мощи. При этом его религиозно‑политическое присутствие очень сильно для отдельных категорий людей. 

То есть у Ленина есть тело, но слабое публичное присутствие, у Николая II — сильное присутствие, по крайней мере для каких‑то людей, но нет общепризнанного тела. 

Ритуалы с телом Ленина не совершаются, но очереди из туристов стабильно к нему есть. 

Правильно, это аттракцион, это кабинет странностей — cabinet of curiosities, а не политический символ. К Николаю, между прочим, в Ганину Яму тоже народ приезжает потусить, а не задумываться об истории или страшной судьбе погибших людей — это нормально. Там парк, цветы, тишина и чистота. Это как раз про то, что общество устроено очень сложно, что люди разные. 

Но, смотрите, оба тела обозначают невозможность четко решить, что современная Россия наследует из прошлого, а что отвергает. То есть чтобы вынести Ленина из Мавзолея, нужно ясно сказать, какая политическая эпоха завершилась и какой порядок пришел ей на смену. Поэтому и не выносят — непонятно, что сказать, почему это надо сделать. 

Чтобы окончательно признать останки Николая, тоже необходимо согласовать отношения между империей, революцией, советским государством и современной церковью. Так что оба тела заставляют сохранять в общественном сознании, если хотите, историческую незавершенность.

Почему в России, в отличие от стран бывшего соцблока, не состоялся «парад перезахоронений» как акт национального примирения? 

Есть отличная книжка американского антрополога Кэтрин Вердери, как раз про перезахоронение — массовое передвижение тел, физических и в виде разных символических объектов, памятников и так далее. Когда разрушилась советская система, многие новые независимые государства Центральной Европы вдруг стали что‑то делать со своими мертвыми — убирать одних из центров площадей, перезахоранивать других. И Вердери предположила, что этим движением мертвых тел новое независимое государство символически сообщает о своих новых идентичностях: «теперь у нас предок не такой, а вот такой». Классический пример для нее — перезахоронение Имре Надя в Венгрии, которое стало не только актом памяти, но и массовой манифестацией. Имре Надь стал символом сопротивления советскому режиму.

Имре Надь — венгерский политик. Премьер-министр Венгерской Народной Республики в 1953–1955 годах и во время восстания 1956 года, подавленного советскими войсками. Казнен по обвинению в госизмене. После падения социализма торжественно перезахоронен и объявлен национальным героем Венгрии. 

В этом смысле российский случай действительно отличается. Здесь захоронение не завершило спор, а как бы зафиксировало его. Россия не просто отстала от восточноевропейского сценария — она следовала другой политической логике. Вместо однозначного перехода от старого режима к новому возникло сосуществование имперских, советских и православно‑сакральных образов власти. И не происходит выбор чего-то одного, а существует многослойность, множественность этих логик, и в разных ситуациях актуализируется то одна, то другая.

Книга Вердери была написана под сильным влиянием интеллектуальной атмосферы 1990‑х, когда казалось, что мир переходит из одного состояния в другое: от ужасного советского мира к новому, блестящему, несоветскому. Сегодня же мы видим, что политическая работа с останками имеет гораздо более длинную историю. Я приведу пример: возвращение тела Комитаса в Армению в 1936 году из Франции — это тоже был способ создать национального героя. 

Комитас (Согомон Геворгович Согомонян) — армянский композитор, музыковед и фольклорист, священнослужитель Армянской церкви. Восстановил множество народных песен, считавшихся утерянными после геноцида армян. В Армении создают национальный пантеон, куда захоранивают достойных людей, и определяют, кто входит в сообщество «правильных мертвых». Комитас, который до этого долго жил во Франции и последние 20 лет своей жизни провел в доме для душевнобольных, оказался очень — простите за такие слова — удобным героем. Его включили в пантеон, и его жизнь стала легендой, а тело —— материализованным символом принадлежности к нации.

Так что перемещение тел необязательно означает переход от социализма к постсоциализму — это более общий политический прием. Знаковые перезахоронения всегда были связаны с тем, что у сообщества — обычно национального, иногда локального — появилась необходимость сообщить о своей территории и о своих правильных предках. То есть останки и перезахоронения — это способ поговорить про свою коллективную идентичность. В таком случае вопрос не только в том, удалось ли останкам Романовых завершить постсоциалистический период. 

Возможно, мы вообще слишком быстро, слишком безответственно предполагаем, что перезахоронение должно завершить одну эпоху и открыть другую. Оно может не только закрывать историю, но и создавать новую преемственность. А иногда, как вот в нашем случае с Лениным и отчасти с Николаем II, удерживаются несколько несовместимых исторических порядков одновременно. Так что сама модель линейного перехода, возможно, слишком оптимистична. 

В России много ярких православных инициатив возникает снизу. Например, маршрут в Троице-Сергиеву лавру по образу пути в Сантьяго-де-Компостела. Как вы на это смотрите? 

Камино-де-Сантьяго — паломническая дорога к могиле апостола Иакова в испанском городе Сантьяго-де-Компостела. Существует много вариаций маршрута: начать путь можно в Испании, Португалии, Франции и в других странах Европы. 

Церковь — сложный организм, внутри много течений. Инициатива с дорогой в Лавру — довольно милая, там нет ничего сектантского. Такие инициативы работают как органическая миссия. Даже не очень церковный человек сходит по маршруту, посмотрит — и его лояльность к церкви повысится. Это принадлежность через красоту и усилие, и это очень сильная миссионерская идея. Церковь жива, потому что может меняться, и она реагирует на низовые инициативы, пусть и не сразу.