«Строились под одну реальность, а попали в другую». Есть ли будущее у панелек?

Михаил, здравствуйте! Вы участвовали в многолетнем международном проекте о наследии массового жилья — если совсем просто, о «панельках», которые поглотили бывшие социалистические города от Восточного Берлина до казахстанского Актау. В 2025 году вышел сборник, подводящий некоторые итоги проекта. В чем была его идея?

Мы хотели представить панораму массового жилого строительства в странах бывшего социалистического лагеря. У нас было две мотивации. Первое — вытащить эту тему из сугубо архитектурных и, если так можно выразиться, эстетских дискуссий. По очевидной причине: массовая жилая застройка сформировала жизнь и уклад поколений. Странно, если на нее обращают внимание только художники, которые рассматривают панельки как объект, или архитекторы-градостроители, которые рассказывают о планах.

Вторая мотивация заключалась в том, чтобы поговорить о модернистской архитектуре не с точки зрения иконических или знаковых зданий, а с точки зрения ее изначального предназначения. Когда мы говорим о модернизме, мы подразумеваем архитектуру серийную, воспроизводимую и универсальную, но при этом в основном рассматриваем уникальные здания — как бы исключения из правил. В этом был парадокс. В рамках проекта мы решили обратиться к поздней социалистической архитектуре в ее изначальном — то есть серийном и массовом — варианте.

Мы брали разные периоды — и соцгорода, которые строили в период индустриализации, и отчасти сталинскую массовую застройку 1930–1940-х годов. Но в общественном сознании социалистическая архитектура — это прежде всего панельные здания 1960–1980-х годов. Строительный бум охватил огромное количество стран, и в этом смысле, наверное, предельное воплощение модернистского жилого строительства — это панельки.

Вы сами жили когда-нибудь в панельке?

Я рос в панельках Свердловска, который сейчас стал Екатеринбургом. Одни были расположены в типовых советских районах начала 1970-х, а другие — конца 1980-х, достроенных в 1990-е. Можно сказать, прошел полный цикл.

Повлиял ли на вас этот опыт?

Я родился в районе Уралмаш, знаменитом соцгороде. Я хорошо знаю и чувствую это пространство. Панельки, в которых я жил, были частью новой очереди строительства соцгорода. Сейчас, когда я смотрю со стороны, думаю, что они в существенной мере сформировали мое мировоззрение, ведь я воспитывался в этой среде. И я думаю, что в этой среде было много ценного. Вообще посещая тот или иной город, я отмечаю для себя схожие районы не только как исследователь, но и просто потому, что чувствую себя в них комфортнее... для меня это что-то знакомое.

Пожив в доходных домах Петербурга, а потом в Германии, я понял, что люди, которые родились в другой среде, привыкли к другим пространствам, масштабам, ощущению зданий. И это совершенно другой жизненный уклад.

Сейчас вы живете в историческом доме?

Да, в доме начала двадцатого века.

Как вы это ощущаете? Ностальгируете ли по панельному району?

У меня скорее ностальгия по району, где я родился, но ностальгии по панелькам нет. Это такая, знаете, больше интеллектуальная, мифологическая ностальгия. Ты можешь ностальгировать по временам своего детства, но одновременно не знаешь до конца, что представляет собой это пространство сегодня. Жизнь в панельках и ее культивирование — не совсем ко мне.

А есть ли у панелек архитектурная ценность?

Ключевой момент в том, что невозможно отделить одну сторону — архитектурную и эстетскую — от другой, социальной, общественной. Как и от связи с экономическими процессами и вопросами расселения. Панельки — это про среду, формирование жилого пространства, в котором ценным является сама идея создания новых городских укладов.

Если мы подходим к панелькам с теми же рамками, что и к, скажем, классическим дворцам или доходным домам (которые, кстати, тоже по началу вызывали большой скепсис), то, конечно, они не будут работать. Любой спросит: «Разве здесь есть художественное решение, индивидуальный почерк? Тут просто панелька». Панельку нельзя брать саму по себе, поскольку она означала новое восприятие пространства для жизни в целом, которое было распространено на огромные территории и фактически меняло систему городов.

Мне кажется, в этой точке кардинально трансформируется само понятие наследия. Мы воспринимаем его как некий универсум, опыт жизни, который ушел в прошлое. Панельки стоят, но они наполнены другим содержанием, в них живут новые люди. При этом уклад, который существовал весь поздний советский период, передается именно через панельные здания и микрорайоны.

Еще лет 10-12 назад любой разговор о панельных районах, будь то Москва, Вильнюс, или Берлин, был провокационным и новаторским. Один из знаковых для нашей среды проект — «Беляево навсегда» польского архитектора Кубы Снопека. Идея была проста: показать, что панельный район тоже может быть объектом наследия [и предложил внести Беляево в список объектов Всемирного наследия Юнеско]. Куба запустил этот дискурс, и все ахнули: «Вау, ничего себе!». Появились картинки, как дворец превращается в панельку. Это, конечно, покоряло свежестью.

Сейчас тема панелек уже не маргинальна. То есть это уже не про экзотику, а про поиски новых способов понимания, что нам с этим наследием делать: что оставлять, как к этому относиться эстетически, как привлекать людей, как встраивать в современный город. По сути, наследие сформировалось буквально на наших глазах. Экскурсии по районам с массовым жильем, которые я повсеместно наблюдаю в Германии — уже не тренд, а норма.

Можем ли мы говорить о том, что мир, для которого строились панельки, уже не существует?

Изменился социальный состав [среди жильцов панелек], уже нет того сообщества. При этом авторы нашего исследования показывают, что семьдесят процентов людей в России до сих пор живут в этих районах. Рискну сказать, что архитектура панелек — самое устойчивое, осязаемое наследие социализма, которое сохранилось.

Теперь мы наблюдаем, как строятся целые микрорайоны по тем же, по сути, стандартам, только больше — то, что мы называем «муравейниками». И они уже другие. На контрасте понимаешь, что тот мир старых добрых панелек уходит в прошлое.

В начале 2010-х я переехал в новый жилой район «Академический» в Екатеринбурге. Тогда он преподносился едва ли не как флагманский проект на уровне страны, как жилая среда будущего. Микрорайон посреди леса на 300 000 жителей. Вроде бы все схоже с идеями советских проектов. Но первые очереди «Академического» — это энциклопедия ошибок в проектировании массовых жилых районов, которые известны нам из классических книжек западных урбанистов. Отсутствие нормальной транспортной связи, отсутствие зелени, нормальных тротуаров, давящее пространство. Я все это хорошо прочувствовал на себе и пронаблюдал.

Когда я возвращался на Уралмаш или ездил в другие жилые районы советской эпохи, понимал, что даже при их возможной внешней невзрачности и увядающей инфраструктуре — это была архитектура, ориентированная на человека. Новые районы — это про что-то другое. От «Академического» у меня до сих пор чувство внутреннего дискомфорта.

В западноевропейских странах тоже есть архитектура, подобная советскому панельному строительству. Но при этом никакого социализма там, как правило, не было. Почему мы так держимся за мысль, что панельки — именно социалистическое наследие?

Мне кажется, здесь есть заблуждение, даже ловушка. Что в Советском Союзе, что в соцлагере панельки — это часть большого модернистского проекта. С точки зрения формы и эстетики это один и тот же феномен, в основе которого лежат общие принципы CIAM, Ле Корбюзье. Есть много исследований, программ, фильмов, которые показывают, как архитекторы ездили из западных капиталистических стран в социалистические и обратно. Шел не просто обмен технологиями, но и постоянная циркуляция идей.

Просто, как и в случаях с авангардом или неоклассикой в Советском Союзе (и в ответ в соцлагере) это строительство приобретало радикальные формы, такое предельное выражение. При этом [политический] контекст, конечно, был разный.

Вы упомянули, что отношение к панелькам изменилось за последние десятилетия. Можете описать эту динамику?

В разных странах было по-разному. Так или иначе молодое поколение везде занималось поиском идентичности, стремилось понять истоки той среды, в которой они выросли.

Сразу вспоминается классический пример — экскурсии Дмитрия Пригова по Беляево в 1990-е. Это был акт современного искусства. Человек ведет группу, рассказывая о сером районе так, как принято рассказывать о классических дворцах или об историзме конца XIX века. В этом был эффект смещения фокуса. С этой в общем-то художественной практики, с походов по районам, начинался поиск осмысления феномена в целом. Это была попытка задать вопросы: где мы родились? а как мы сформировались? а как это на нас повлияло? а как это оценивать?

Я хорошо помню искусствоведов [которые водили экскурсии по панельным районам] в разных городах — в Литве, в Украине, в Москве. В этом было какое-то очарование загадочностью, экзотичностью, атмосферностью. И потом ты возвращался в свой район, в котором родился и который тебе опостылел, и видел его другими глазами. Тут же возникал вопрос: и это тоже наследие? Все эти художественные интервенции, стрит-арт проекты, открытки, плакаты, фотографии панелек на закате делают примерно то же самое — они меняют фокус, восприятие [обыденного].

Архитектура панелек и вообще модернистский проект был по своей сути интернациональным — идея заключалась в том, чтобы типологию можно было применить везде от Африки до Австралии. Парадокс в том, что переоценка [модернизма] как раз подчеркнула локальный опыт. Группы энтузиастов стали одновременно возникать в самых разных местах, даже не зная друг о друге. Да, был тренд, кто-то видел интересную фотографию, пытался повторить, но я хорошо помню, как лет двенадцать-пятнадцать назад приезжаешь, например, в Литву или Минск, и везде видишь примерно один и тот же набор активистов: два краеведа, два художника, исследователь. В разных странах они начали заниматься примерно одним и тем же и свои активности связывать с местной и семейной историей.

Помню, как я попал на экскурсию по знаковому району [Лаздинай] в Вильнюсе, который строился в 1960–70-е годы. Там еще снимали «Приключения Электроника». Я понял, что отношусь к этой экскурсии так же, как к любой экскурсии по старому центру Вильнюса. Со мной в группе были и другие люди, которые задавали вопросы — им было интересно. Да, их количество не сравнить с тем, что посещает более старые районы, но они едут, чтобы узнать в том числе местную историю.

Еще 15 лет назад невозможно было представить, что книжка, посвященная типовым сериям массового строительства, может разойтись тиражом в несколько тысяч экземпляров. А сейчас молодые люди ее купят. Наследие панелек сформировали разговоры о местной истории, восприятии прошлого. По факту панельки меняют отношение к архитектурному наследию в целом. Они не про то, что ты теперь должен все возлюбить и все сохранить — на них можно и нужно смотреть как на некую иллюстрацию эпохи, уклада, формы жизни.

То есть, когда вы приезжаете в новый город, для вас равноценно пойти смотреть на главную площадь с ратушей и поехать в панельный квартал?

Абсолютно точно. Так вышло, что знакомство с некоторыми городами я начинал именно с панелек. Так было в Вене, в Минске, во Львове.

Особенно интересно сопоставлять, когда ты сначала в исторической части, а потом сразу едешь к панелькам и думаешь: а где настоящий город-то? Тот же Вильнюс: вот ты побывал в исторической части, а дальше поднимаешься в высотное здание муниципалитета, оглядываешь город и понимаешь, что это насквозь советский город, хотя эта архитектура и живет в другом контексте. Ты ходишь и видишь, как панельки встраиваются в другой культурный ландшафт, как с ними работают, облагораживают. Это очень интересно.

В большинстве стран, о которых мы говорим, панельки все еще составляют две трети, а то и больше жилищного фонда. Проблема ли это?

Это вообще корневой вопрос. Основная проблема заключается в том, что эти районы строились под одну социальную реальность, а попали в другую.

Есть [позитивный] пример западных стран, в том числе Германии, который показывает, что с этими районами с кучей проблем, построенными как временное, переходное жилье, можно работать, если вкладывать в них большие деньги. Счищают асбест, убирают вредные материалы, что-то достраивают [например, балконы]. Но возникает вопрос: в состоянии ли другие страны вкладываться? Однозначного ответа не может быть.

А что вы думаете о том, когда их решают сносить? К примеру, в рамках программы реновации в Москве. Понятно, что это не совсем панельки, но это тоже серийное жилье.

То, как это начиналось в Москве вызывает огромное количество вопросов. Прошло уже несколько лет с начала этой кампании, но все еще нет представления, какая альтернатива предлагается взамен. Мы вроде критикуем панельки, но новые районы буквально наступают на все те же грабли. И качество жилья там не то что не выше — оно хуже.

Я в целом считаю, что сохранять эти районы просто из эстетических соображений невозможно. Город должен развиваться и идти дальше. Но снос обязывает очень ко многому. В 1970-е на Западе тоже много критиковали модернистские кварталы, но помимо сносов были и колоссальные программы с государственными вливаниями в альтернативное строительство. То, что приходило взамен, тоже вызывало вопросы, но в этом была, по крайней мере, цельность и системность.

Кроме того, то, что возможно в Москве [финансово], часто просто невозможно представить в регионах. То, что я наблюдаю, не привносит ничего, кроме хаотичности и абсолютной несистемности. Как на том же Уралмаше, который до недавнего времени хотя бы сохранял некую цельность инфраструктуры. Зачастую эти 20-этажные «свечки», построенные на месте двухэтажных домов, просто не обеспечены инфраструктурой: нет ни коммуникаций, ни парка, ни школ. То, что предлагается человеку в новых жилых комплексах, сложно назвать городской средой.

Есть ли в европейских странах какой-то ресентимент по отношению к панелькам, потому что они советские? Или все-таки люди не экстраполируют свои в общем-то обоснованные претензии к советской системе на это на жилье?

Такого откровенного отторжения по отношению к жилым районам, пожалуй, нет. По той простой причине, что люди не могут отрицать самих себя — они продолжают там жить.

Тут опять же канонический пример — Германия. Есть такая шутка: чтобы власти изменили свое отношение к жилой застройке времен ГДР, нужно просто по-другому ее назвать. Так примерно двадцать лет назад в Германии вошло в обиход понятие «остмодерна», или восточный модернизм. Оно как будто связало два поколения: да, это тоже модерность, но какая-то своя, особая, поэтому давайте с уважением к ней относиться. Оно вытеснило негативный сантимент, о котором вы говорите. Сносы продолжаются, но отношение за двадцать лет все же очень сильно изменилось.

Не могли бы вы рассказать о каких-то, с вашей точки зрения, самых интересных кейсах по работе с массовым жилищным строительством?

Первое, что приходит на ум, — опять же, Германия. Но всегда сложно говорить об этом примере, так как здесь были заданы тренды в работе с [модернистским] наследием, и процесс продолжается по сей день. Сложно себе представить, но после падения Берлинской стены в Германии жестко сносили все эти здания. Это стало толчком для сообщества к тому, чтобы отстаивать свое право жить в той среде, в которой они привыкли жить. Район вроде Халле-Нойштадт [в городе Галле] — совершенно классная история. Он пребывал в очень депрессивном состоянии, но внимание и вложения сильно его преобразили. Для меня посещение этого района всегда часть обязательной программы.

Кейс Берлина очень показательный. Это история про два города, которые стали одним. По сути, это конкуренция двух версий модерности, которые стремились показать, какая из них успешней, а в итоге сложились в один город. Это очень удобный пример, поскольку всегда можно почувствовать контраст между восточной и западной частью. Мода на работу с этими [пост-социалистическими] пространствами имела немного левый оттенок в активистской тусовке, в ней был идеологический протест: мы, мол, живем в пространстве, которое противопоставляется навязываемым неолиберальным, буржуазным трендам. Это формировало реально новые сообщества.

В плане активизма меня впечатлили литовские кейсы. Лет 10-20 назад в Вильнюсе и Каунасе молодые ребята, активисты, художники стали привлекать внимание к панельным микрорайонам — начали организовывать какой-то досуг, проводить спортивные фестивали, собрали целое движение. Вильнюсский район Лаздинай — отличный пример. Экскурсии туда уже почти классика. Место любимо горожанами. Активисты там присутствуют неизменно. Это формирует новое восприятие среды.

Очень интересный кейс района Петржалка в Братиславе, в Словакии. Это один из знаковых и крупных районов, который строился с идеей создания гуманитарного, человечного пространства. По понятным причинам он не был достроен. После возникновения уже независимой Словакии пошли дискуссии о том, как с этим работать. Сегодня активисты издают путеводители, защищают культурную ценность пространства. Интересная инициатива — восстановление огромных муралов 1980-х годов на фасадах зданий. Это привлекло огромное внимание к району.

Ну и, конечно же, Польша. Вспоминается Нова-Хута в Кракове, которая в 1950-е годы стала практически якорным проектом для своего времени. Благодаря активистам и их работе район зажил теперь новой жизнью, там масса культурных активностей и инициатив. Это находит поддержку у властей. Всего 20 минут из центра Кракова на трамвае — и абсолютная городская достопримечательность.

Все это заслуживает внимания: важно видеть, как это работает, понимать тенденции работы с этим наследием, чувствовать различия.

Работа с наследием сегодня, особенно после начала войны в 2022 году, это про новое культурное отношение к наследию социализма. Оно ведь как раз символизирует продолжающийся распад системы. В 1991 году говорили, что произошло разрушение экономических основ. Оно произошло стремительно, но политически, социально и культурно это процесс длящийся.

Есть мнение, что в 2022 году, когда началась война России с Украиной, мы больше не можем говорить о каком-то общем постсоветском пространстве. Вам не кажется, что то, что мы обсуждаем, противоречит этому тезису и показывает, насколько на самом деле плотнее и устойчивее ткань повседневности?

Материально этот [постсоциалистический] мир действительно во многом остается. Но символически то, что произошло с началом войны, конечно, кардинально меняет отношения и ускоряет многие процессы. Наследие определяется не только материальностью, но и восприятием людей. Сложно сейчас говорить об общем наследии в случае, допустим, харьковских и московских районов — символически этого наследия уже нет, оно общее только с точки зрения архитектуры и эстетики.

Советские панельки для Харькова сегодня — это боль и трагедия. Новое поколение в Украине будет искать новый язык для того, чтобы говорить об этом прошлом и культурном наследии. Книга «Беляево навсегда» там вряд ли будет актуальна. Это уже из другой эпохи и другой реальности. Процессы переосмысления и локализации, в этом смысле, только усилились. К слову, начались они не пять и не десять лет назад, а еще раньше.

Да, исторически это наследие общее и оно остается таким, это невозможно отменить. Одинаковые технологии, архитекторы, идеи. Но благодаря огромному количеству новых исследований, мы понимаем сейчас, что рассматривать социалистический проект как сугубо москвоцентричный ошибочно: процессы часто шли совсем не так, как предполагалось и виделось со стороны. Картина социалистического строительства оказалась гораздо разнообразнее и сложнее, чем мы считали раньше — и мы это знаем благодаря новым данным, новым архивам. Здесь, конечно, очень важно сохранять научный исследовательский фокус.

Постсоциализм сейчас — очень болезненный, сложный процесс распада. Это сложное перевосприятие, переотношение к этим пространствам и городам. Но наследие материально остается общим и выходит за рамки Советского Союза — это и Польша, и Словакия, и Чехия. Речь не о смене бренда с советского на несоветский, не о поиске новых определений, а о том, чтобы понять, как с этим наследием работать, исходя из сегодняшнего контекста, проблем и запросов конкретного сообщества.

Архитектура все время жила двойной реальностью. Одна — материальная: инфраструктура, транспорт, решение конкретных проблем застройки. А другая — символическая, то есть бесконечная борьба, советское / несоветское, плохое прошлое / хорошее прошлое. Если бы не было художников, про которых мы начали говорить, неизвестно, как бы мы сейчас воспринимали модернизм. То же самое происходит сейчас на национальном уровне. Дискуссии вокруг украинского конструктивизма, армянского или балтийского модернизма — важные процессы переосмысления.